Жизнь как есть

Сирень значила только любовь, настоящую, сиреневую, живую любовь в слезах свежего дождя, прозрения, лупы которого в дождевых каплях увеличивают объемы трагикомических вывертов судьбы, — истинный Лист Мебиуса.
Я вышла на улицу. Дождь прошел, на дорогах лежали мокрые пушистые семена ольхи, скрученные желтыми гусеницами, прилипающими к подошвам. Было тихо и тепло идти по мягкому ковру ольхи.
Дети вернулись из школьного лагеря радостные, с подарками. Мир был пока с папой, с родителями.(...)

С 1884 года храм-памятник им. Александра Невского считается русским памятником, первым русским памятником в Болгарии. Все местное население считает эту церковь – РУССКОЙ! По-моему, этим все сказано. И большая роль в сохранении этой памяти принадлежит моему герою – иеромонаху Ювеналию.

Единственной в экспозиции подлинной вещью Маяковского был чемодан – громоздкая, видавшая виды вещь, установленная в основном помещении музея как некий походный алтарь маяковедения. Я так и не выяснил, откуда чемодан взялся в нашей школе; очень может быть, что его подарила Лиля Брик, наш музей неоднократно посещавшая и весьма его жаловавшая.

Проживая в Болгарии, я, учитель русского и других языков, в небольшом эссе попыталась обобщить факты и мои переживания, а так же предложить какие-то конструктивные идеи, касающиеся судьбы русского языка в когда-то братской стране.

Лучшее что можно сделать под закат своей жизни – выжать из неё больше реальности, чем в ней заложено – превратить её в литературу. Судя по всему, к этому приходят всё больше и больше современных и образованных людей – ну вот и меня они за собой утянули. Многое осталось не отжатым и иссохшей пыльцой витает в недрах моей памяти, животной веры и духовной самости. Сокровенное – отрада одиночества и опора отдохновения. Из-за него мы спокойны, подходя к темнеющему пределу, подобно косным вещам и невинным животным – хотя по своей образованности должны бы шумно протестовать и писать рекламации. И всякий закрытый в своём сокровенном мирке похож на многих таких – и несогласные самости где-то сливаются вместе – там, где у каждого, как у меня, рдеет свой вечный летний рассвет.

Как может быть, чтобы моё сокровенное здесь-и-теперь-бытие, не подвластное времени и пространству, было всё же чувствительно к простым и зримым пейзажным вариациям – ну хотя бы в сменах времён года? Но то были теоретические изыски – а теперь я был на испытательном полигоне, и отсчёт перед пуском пошёл. (...) ...где теперь это всё – здешнее и законное по праву земных перемен? Здешними были теперь только клубы этой молочной мути: заволакивая одно и другое, всё остальное, они рисовали собой присущие всякой вещице черты – и бездвижили, холодили, лишь оттеняя собой их внутренний свет и жар. Туман уже был и во мне – высвечивал мглистые призраки – дальние образы, витражи памяти – всё то, что хотел я чтоб было здесь вечно – в моём краю, в городке, на лимане – на этом маленьком засыхающем клочке планеты, что вместил в себя весь остальной этот дивный и бедственный мир – все его взгорья, водоразделы, вертепы и вертограды.

Порошило снежком – видно в окна; медленный, накануне Сретенья, словно стекает неторополиво, паутинкой оплетая воздух. Под козырьком подъезда – Миша с первого этажа: любит посидеть на скамейке, постоять, глядя в никуда, крепкий, очень довольный жизнью пенсионер.
-Привет, Миш!
-Здравствуй, Саш!

Игр было много: ножички, например: когда в очерченный на земле круг нож, изъятый из бабушкиного хозяйства, кидался так, чтобы отчеркнуть, как можно больше пространства себе. Кегли делали сами: из сучьев, и, пуская в них мяч, в общем не думали о победе, установив кегли у ворот. Любимым был: великий залаз: на деревья участка: и по единственной, ровноствольной груше карабкаться было труднее всего; проще давались вишни...

Втайне от себя чему-то вверяясь, получил я весть от своих взрослых домашних. «Дом продан – как то и было с тобой обговорено. Готовимся к переезду – приезжай подсоби» Как в том немецком фольклоре: «Чем унывать, споём-ка лучше весёлую песенку!» Только не был бы я не кто-нибудь, а русский. Да ещё из тех, кто родился и жил не в России – и вдалеке от неё умел тосковать и по ней. А по чьим-то великим словам, только нам, русским, дано понять и чужую такую тоску – совсем как свою.

Розанов... от голода умиравший тут, один из самых парадоксальных философов русских, весь космос русского духа, да и мирового, стремившийся осмыслить под своим неповторимым углом-градусом! И сегодня – сколько свидетельствует о Русском Апокалипсисе – читай, вникай, обогащайся, душой расти (если осталась!). Мемориальная доска (убогая, впрочем) висит – но: разве нельзя создать дом-музей? Разве потребует это серьёзных затрат – в сравнении с постоянно возникающими гостиницами-магазинами-торговыми Вавилонами?

Мне по моей детской должности полагалось его звать «дядя Руслан». Но я подсократил – как в заглавии этой главки, с залихватским ударением на последнем слоге. Всё в этом имени один мой детский восторг – и скоро увидите, что ничем я здесь не отличался от степенных взрослых. Ещё не смекал я тогда, что этот товарищ почти всё на свете умел...