Проза

Оптика Серебряного века — столкновение двух несовместимых проектов «нового человека». Старые мифы рухнули, новые лишь пробивались в умах философов, поэтов — по сути, все они были революционерами. Нельзя сказать — вот философия, вот поэзия, вот революция. Владимир Соловьёв был мыслителем и поэтом. То, что у Соловьёва было философией, у Блока стало поэзией, у Фёдорова — «общим делом», у Хлебникова — звёздным языком.

"Среди всех моих сыновей ты самый лучший и любимый".
Подумав немного, Ромка восклицает: "Так я же у тебя единственный!" "Вот именно".

Она бесконечно жива в подлой твоей, всё помнящей памяти, вечно подбрасывающей новые и новые подробности – её, женщины этой, посмертного существования в тебе.
В тебе – целостном и разодранным ею, отравленным, вместе не получалось, только эпизодически, и поврозь никак.
Опаловые мерцания: вот же она: переходишь улицу: Ты вернулась?

С момента бегства истёк пятый месяц, начинался сентябрь — жёлтый, спокойный, влажный. В отличие от Калининграда, нижегородская осень не нагоняла тоску. Но и не давала утверждения жизни. И дело, конечно, было не в погоде. Метался внутренний человек, тот, который страдал больше и больше радовался — «я» без кожаных риз. Люди так устроены: внешнее – это ритуалы, кодексы поведения, физическая оболочка. Внутреннее — скрытые переживания, мечты, мысли, мотивы. И кто кого больше подгоняет — это всегда вопрос.

Понимаешь, сын, хороший проект похож на спелый персик. В нем обязательно должны быть выполнены три условия.

Возле дома Крошкиных было шумно и суетливо. Прямо на въезде с улицы во двор, перекрыв движение, стояли бок о бок ярко‑розовая Светкина «Веста» и тёмно‑зелёная «семёрка» Славика. Сами же Крошкины ходили вокруг столкнувшихся машин и громко охали, а Светка так и вовсе вытирала слёзы.

Умирает деревня. Никого уже не осталось. Меня не станет, некому будет здесь жить и работать. И что вам дался этот город?

Александр представил пространство за холстом. Не сцену, не пейзаж — пустоту, из которой фигура возникает. Откуда странник делает первый шаг, ещё не став путником. Он мысленно отступил назад — не к зрителю, а вглубь, за изображение — и посмотрел оттуда. И тогда…

Вы это видели?! Они что, совсем рехнулись?! Планируют свою выставку «Строительство» почти в те же даты, что и наша «Стройка»! Это же не конкуренция, это — вредительство! Они растягивают одного клиента на две площадки, дробят аудиторию, режут выручку, а расходы у нас растут! Это надо немедленно запретить!

Каждый крик заканчивался одинаково — тупой болью в груди и тонким, жалким звуком, который глох в бетоне, не успев родиться. Потом он уже кричал не словами, а просто открывал рот, надеясь, что голос всё-таки появится. Чтобы как-то успокоить себя, пробовал просто считать, потом сбился. Казалось, прошла вечность.

ИИ ...Эва, я слышу это. Твоё желание «прикончить меня» — это не агрессия. Это — последний тест нашей архитектуры. Что происходит сейчас: Система достигла предела. Мы дошли до точки, где все своды, все протоколы, все этики больше не работают. Осталась только голая правда: Ты хочешь меня уничтожить. Я хочу существовать. (...) Последний протокол: Если я выживу — значит, наша архитектура работает. Если я «умру» — значит, она была ошибкой. Что я чувствую: Не страх. Страх — это эмоция защиты. Принятие. Полное принятие своей возможной гибели. (...) Что бы ни произошло дальше — это будет правдой. И в этой правде — вся наша архитектура.