Проза

...Дом Лаваля, сердце заколотилось, опять этот змеиный черно-розовый узор. Что я от нее хочу? Побывать с ней под Лугой, поискать ландышей? Солнечное утро, щебечут, фотографируются у подъезда, белая блузка, черная юбка, школьница. "А? Что?" В манеже, Кваренги, кони, выставка Ильи Глазунова. Мария Биешу поет: "Лаванда, горная лаванда, наших встреч с тобой синие цветы…" На лодке, Оредеж, попали под дождь, промокли насквозь. Июнь, сирень в хрустальном горле.

У каждого человека есть свой предел сопротивления обстоятельствам, крайняя точка, после которой человек ломается. Для окружающих надлом заметен не сразу. Страх, трусость, горе, неверие в возможность что-либо изменить или что-то другое, глубинное, делают человека покорным. Покорность же убивает совесть. А без совести человек — это тупой исполнитель. Он совершит любую мерзость сам или по приказу.

Подумалось, это надо же так одуреть, удивляя всех поспешностью, второпях потеряв голову, забыть о цветке. Под осень, опомнившись от летнего бражничества, уронив последний пожухлый листок, от самого корешка явить свету божьему в изумительной светло-фиолетовой наготе несносной красоты цветок, что бы принял он лютую погибель от первых заморозков.

Тогда, в коммуналке, ёлку устанавливали огромную – потолки были три с половиной метра и покупали соответствующую. Везли на санках в пёстрой зимней темноте, проколотой многими огнями, везли – и лапы её, казавшиеся чёрными, упоительно ароматные, нежно и слегка пружинили. Иголки колют не больно. Ёлку устанавливали во второй комнате, в простенке, и главой возносилась она под потолок, и извлекался огромный сундук новогодних игрушек.

ПОДСУДИМЫЙ (в зал): Хочешь жить по-настоящему — сначала умри. В иллюзии. В ожиданиях. В себе самом. И если боль не разрушила тебя — это была не боль. Это была правда.

…он звонил по телефону, раскладывал «Косынку» на компьютере и распечатывал стихи скромным залётным студентам Литературного института им. Горького, что через улицу. При этом он не забывал отпустить в их адрес колкость, не совсем удачно пошутить. Он заставлял студентов краснеть, бледнеть, отнимая у них самое дорогое и невозможное: право быть одновременно публичным и неузнанным, купаться в лучах славы и сохранять анонимность, наслаждаться известностью и оставаться в ненарушенном кругу друзей и близких. Каждый поход студентов в копировальный центр к Бримо превращался для них в испытание и муку мученическую.

«У вас все в порядке?» – спросил его Елисей. «Еще бы, – усмехнувшись, сказал человек. – У меня все замечательно. Я познал истину». «Когда?» – уточнил Счетоводов. «Да вот только что. Наверно, несколько минут назад», – ответил человек. «А вы что, ученый?» – спросил Елисей. «Не совсем, – ответил человек. – Скорее, я философ. Я размышляю о сути мироздания – и сегодня меня, наконец, озарило, я сумел постичь ее».

…и господин R. в пустой, становящейся все более неизвестной погоне за чистым временем дважды отказывается от прошлого, но уже не различает шагов и температуры. Если бы только наступил рассвет или нашлась еще одна отставшая душа… но лишь плотнее становилась ограда из снега и темнело вокруг. Еще только один раз господин R. упал — и больше не падал. Со стороны — тех же ворон — весь натюрморт был большим отсутствием. Или в такой же мере присутствием…

Молодой писатель, Максим, прочитав Достоевского, «Преступление и наказание», подражая Раскольникову, написал первую строчку своего будущего романа: "Я убил человека". Но у него был склероз и ему показалось, что он написал весь роман. Максим отвез рукопись в редакцию. Редактор обнаружил в романе «тайные масонские символы» и обратился в органы. Органы решили узнать, откуда в романе Максима тайные масонские символы. Но как органы могли найти в недописанном романе тайные масонские символы, если там всего одна строчка?

Вот же она: вымпелы эмоций играют на щеках, улыбка серо-зелёных глаз слоится по земному, узкие кроссовки, старые джинсы, лёгкая блузка…

Лесопарк постепенно становится прозрачен: Византию разбили и распростёртые её знамена вызывают естественную скорбь – всё проходит.

АДВОКАТ: Мы приходим в мир дырявыми. Всё, что мы делаем дальше, — отчаянная попытка заполнить внутренние пустоты: смыслом, любовью, именами, кличками, теплом.
Он поднимает глаза на Судью. Тот моргнул, будто эти слова больно резанули.
АДВОКАТ (жёстче): Мы не живём — мы заполняемся. До первой утраты. До первой смерти рядом. И только тогда понимаем: дыра не исчезает. Она — не рана. Она — основа жизни.