Проза

Ну вот, такие хоромы, — начал Роман. — Я тут со второго класса жил. Отец умер давно, я ещё в школу ходил. Потом Сашка уехал в Москву, а потом и Димка в Питер. Это братья мои. Мы близнецы.

Свежая мантра про «рыночную экономику»: ЕС – 21 пакет антироссийских санкций, а Россия ему – дикую рыбу и прочую газонефть…

Время всегда одно и то же. Вопрос в том, что должно нести образование в настоящее время? Знания? Наверное, не совсем. При необходимости их можно почерпнуть из глобальной сети

Есть такой звук — когда понимаешь сразу: твой. Гришка только успел подумать «вот оно» — и бахнуло так, что подбросило с лежака. Блиндаж был глубокий, метра три, оттого и жив. Но провод перебило, и лампочка умерла, в карманах ни фонарика, ни спичек и навалилось то самое, чего он боялся с трёх лет. Чернота.

Тени были повсюду. Я уже давно перестал их бояться. Маленькая колония жила у меня под столом, рядом с лампой, покрытой бахромчатой накидкой. Тени привыкли ко мне и весело шевелили усиками, приветливо кивали, когда я, сидя в строгом кресле с высокой спинкой, писал за столом, стараясь не спугнуть их неожиданным движением. Они осмелели и ластились к пальцам, вились вокруг лица, гоняясь друг за другом, а когда я ложился спать, сбивались в кучу над моей головой и принимались раскачиваться в такт, словно балдахин, убаюкивая, навевая тяжелые сны.

Они просто дружили. Но так не дружат. Они поняли это в первый же вечер и больше об этом не говорили — а зачем говорить о том, что и так ясно обоим.

…Можно пытаться фантазировать каковы они, идеальные глаза, но все фантазии исчезают, когда эти глаза увидишь. Я это увидел, и я, потеряв контроль над собой, смотрел на идеальные глаза, как ребенком смотрел на жирафа в зоопарке или на другое чудо – белый теплоход «Адмирал Нахимов» у причала в Сочи. Я бессовестно глазел, забыв, что эти глаза тоже смотрят на меня. Мысль о том, что за ними скрывается существо, подобное моему собственному, обремененное идеями о приличиях, бытовых удобствах и повседневных обязанностях, совершенно не приходила в голову. Это был Лик.

В детстве проще. Лето неугомонно-радостно просвечивает в памяти белизной рассветов и ржавчиной закатов. Отголосок журчания ручья в дубовой роще. Скрипучая калитка. Вкус чёрной смородины, спешно-небрежно собранной морщинистыми руками прабабушки. Улыбки, среди которых даже лживые кажутся искренними. Только тебе и таким, как ты, понятны игры возле помойных баков, в оврагах, заброшках, у реки, на дорогах…

Ему не нужно притворяться взрослой или сильной версией себя, чтобы выжить этой ночью. Он просто есть — впечатанный в этот асфальт, в эту сырость, в эту глупую, неотменимую земную жизнь.

Бывает, живет человек, его как то называют, а имени у него нет. А бывает, человек умирает, а имя его живет.

И я понимаю, что железную дорогу выдумали не для того бы по ней передвигаться в разных направлениях, а чтобы пассажиры проходили различные испытания и искусы.
Мы едем в коммунизм!

Я ведь в Петушки еду, по следам Венички Ерофеева, или, как его ласково называют в Петушках, Ерофеича. Ерофеич, Черненко, я бы хотел, чтобы была остановка Константин Устиныч. Я бы на ней сошел бы, как сходят с ума, тихо и безвольно с блуждающей улыбкой, а там трава по пояс и хорошо с былым наедине, бродить в полях ничем, ничем не беспокоясь, по васильковой синей тишине...