Литературная критика

Иванов умел работать в русском языке на самых его непредставимых глубинах. Он осторожно извлекал на свет Божий подлинные сокровища – тяжёлый, изнурительный труд. Как это не похоже на полоумные, полурусские бормотания Хлебникова. Иванов возвращал слову евангельский, иоанновский смысл, тогда как Хлебников производил череду животных звуков: Зинзивер, зинзивер!

Сила слова. Какой энергией обладают стихи, могут ли они влиять на судьбу автора или окружающих его людей. Полагаю, что могут. В положительном или в отрицательном направлении – зависит от автора. Поэзия – сила, обращение с которой требует от поэта определённых мер безопасности. Борис Рыжий, если так можно выразиться, писал «опасно»

У Булгакова есть своя Вера и мечта. И это Вера в Великую Женщину и мечта о Ней. О Ней — способной своими поступками сделать великой не только себя, но и того мужчину, кто рядом с ней, спасти его даже от самого себя. Пусть от мужчины остался один костюм или номер палаты — она будет защищать его даже в таком виде и тащить на себе, такова её природа. И роман обожествляет эту Женщину.

...в строгих рамках рождественского повествования и библейской тематики поэт не пытается выразить личное отношение к этой истории, а раскрывает, насколько эпохальную значимость она имеет для человечества. Для него «пустыня повсюду» пролегает не только в физическом, но и в духовном плане. Колоссальный, а возможно, страшный смысл с этой точки зрения обретают слова Марии: «Привыкай, сынок, к пустыне как к судьбе. Где б ты ни был, жить отныне в ней тебе». Я тебя кормила грудью. А она приучила взгляд к безлюдью, им полна».

Оганджанов никого не оправдывает и никого не обвиняет. Он доступно, ёмко и интересно рассказывает о времени, свидетелем которого стал. Он жалеет тех, о ком пишет. В этом, помимо набора литературных приёмов и богатой языковой палитры, главное достоинство книги «Человек ФИО» и в целом творчества Ильи Оганджанова.

Главной задачей автора является высечение (...) света в героях из таких подручных инструментов, которые пригодны разве что для похоронной процессии чудовищ; из абсолютно черного тела, из чего-то, что априори противоречит свету по своей природе. Он «пытается зарифмовать / Осень и Богоявление», то есть стереть границу между умиранием, разложением и рождением, бесконечным расцветом, сделав это единым взаимосвязанным и постоянно переходящим друг в друга процессом.

Он боялся жизни и любил Смерть, имя которой писал с большой буквы и для которой находил нежные слова. Его называли Смертерадостным, рыцарем смерти.

Глобальный вопрос задал куратор клуба Николай Милешкин. Он предложил Максиму произвести поэтическую самоидентификацию: к какому течению он отнёс бы себя – модернизму, постмодернизму или метамодернизму?

Людмила Синицына из «Науки и жизни» отметила, что «Ганна взлетела звездой, когда приехала в Москву, потому что такой дар, который есть у неё, не скроешь: как ни пытайся быть скромнее, всё равно тебя заметят».

Дикинсон сама, душою раненой и трепетной, будто отражалась во всех явлениях и феноменах мира, и зеркала его колебались зыбко, но удерживал, удерживал поэт мгновения, чтобы не растерялись в вечности.
Тайна мерцает всегда...

Никогда ещё прежде у Баратынского сама музыка стиха не звучала так мажорно, открыто, светло, как здесь. Всё в этом стихотворении было необычно для поэта: и восхищение одним из достижений «железного века» – пароходом, и короткие, отрывистые фразы, придающие стиху напряжённость и динамичность, и какая-то безоблачная ясность и непосредственность чувства. Это опыт абсолютно новой поэзии Баратынского и, казалось, за этим брезжит новая страница его жизни.