Литературная критика

Репортаж

 

 

 

В московском магазине Достоевского под самыми стенами Кремля у Кутафьей башни, сотворенной гением итальянского архитектора Алевиза Фрязина, состоялась творческая встреча с авторами и номинантами длинного списка премии Н.А. Рубакина Гаянэ Степанян (книга «От Бунина до Бродского. Русская литературная нобелиана») и Еленой Охотниковой (книга «Диалог модерна: Россия и Италия»). По словам модератора профессора AlmaU и директора Премии Александра Вилейкиса, Рубакин — это «один из первых русских популяризаторов науки, человек, который поставил своей целью сделать так, чтобы книги читали самые разные простые люди» не по своей профессии: об открытиях в физике, географии, астрономии и в других науках. Модератор также сообщил, что премия имени Рубакина является новой в области нон-фикшн-литературы, и её первый сезон проходит «прямо здесь и сейчас». Номинации премии: авторская (книги, которые популяризируют фундаментальную науку и делают сложные темы доступными и интересными широкой аудитории), издательская (для издательств, работающих более года и имеющих в свободной продаже как минимум два наименования книг) и специальная (рукописи, ранее не публиковавшиеся или выпущенные за счёт автора. В следующем году организаторы хотят «разделить номинации на взрослый и детский нон-фикшн, поскольку они сильно различаются».

Вилейкис попросил номинантов коротко рассказать, «о чём их книги, что там интересного», после чего должен возникнуть «диалог вопросов и ответов».

 

Гаяне Степанян ( стоит). 

 

По словам Гаянэ Степанян, она публикуется с 2020 года и это её первый «серьёзный лонг-лист», чем она очень гордится. Выступающая вспомнила, что прямо в этом месте, в одном из кабинетов магазина, был рождён и другой её нон-фикшн «Пушкин. Наше время. Встречи на корабле современности», написанный в соавторстве с Михаилом Визелем (главный редактор портала «ГодЛитературы.РФ»). Представляемая сегодня книга «От Бунина до Бродского…» родилась из цикла лекций писательницы (она ещё и филолог-преподаватель университета) потому, что автору захотелось «предложить своим слушателям ознакомиться со списком наших нобелевских лауреатов по литературе». Если имена тех, кто получил такую премию, в России «более-менее знают (хотя бы два имени могут назвать, а кто-то может назвать и все пять), то о номинантах знают далеко не все (например, то, что на премию номинировался Бердяев)». По словам выступающей, есть миф, что Толстой отказался от Нобелевской премии, «хотя чтобы от чего-то отказаться, тебе должны это предложить, а ему это не очень-то и предлагали» (в 1906 году Толстого в пятый раз выдвинули номинантом на получение награды. Лев Николаевич написал письмо своему другу, финскому писателю Арвиду Ярнефельту: «Может случиться, что премию Нобеля присудят мне. Если бы это случилось, мне было бы очень неприятно отказываться, и поэтому я очень прошу вас, если у вас есть — как я думаю — какие-либо связи в Швеции, постараться сделать так, чтобы мне не присуждали этой премии»). Это не было ни официальным лауреатством, ни официальным отказом.

Всего ею собранного, говорит автор «От Бунина до Бродского…», «оказалось очень много, но этого было недостаточно для того, чтобы писать книгу, потому что эту информацию, пусть и в рассыпанном виде, можно встретить в разных источниках».

По словам Степанян, существует такой «распространённый тезис»: все Нобелевские премии по литературе присуждаются «из-за политики, то есть из-за конъюнктуры». Чем больше она читала свои лекции о писателях-лауреатах Нобелевки, тем больше ей самой становилось интересней разобраться в вопросе оценки и её справедливости. Ответ автор решила искать в «запросе времени». Ей стало интересно, насколько конъюнктура и запрос времени совпадают («конъюнктура есть всегда, считает она, а вот запрос времени не всегда»).  

 

 

При написании книги выступающая «оттолкнулась от двух вещей». Самое первое требование Нобелевской премии, говорит она, — «произведение во что бы то ни стало должно быть идеалистическим». Второе требование — «некоторая известность писателя в мире, потенциально нобелевский лауреат должен быть читаем не только своим народом». Степанян стала разбираться, насколько нобелевские лауреаты читаемы и что они внесли в литературу.

По словам выступающей, «обычно устную и письменную речь различает случайность или неслучайность сказанного». Степанян сослалась на себя: вот когда она «прямо сейчас говорит, то не очень задумывается над тем, что скажет потом — это спонтанно, это импровизация». Когда же она пишет, то начинает усиленно подбирать слова, чтобы быть понятой. Далее логика Степанян была такой: все лауреаты премии произносят Нобелевскую речь, и «это тот текст, который, будучи сказанным устно, на самом деле совершенно не случаен, над ним всегда работали»:

— Можно по-разному относиться к Нобелевской премии, но она всемирно известная. Поэтому, когда нобелевский лауреат встаёт на эту трибуну, он рассчитывает на то, что его услышит очень много людей. Значит, он создает текст, адресованный многим, пытается сформулировать то, что важно для каждого слушателя его речи — вот где надо искать запрос времени. Не в прениях политиков, а в нобелевских речах лауреатов.

С этой точки зрения Степанян и выстраивала свою книгу, исследуя основную мысль в нобелевских выступлениях («то, что каждый из них сказал миллионам людей, которые их слушали») и «совпадения с тем, что происходило в эту эпоху». Автор «описывала столкновения лауреатов с обществом и с политиками («всякое бывало»), их возможность или невозможность примирения, их оригинальность, их вклад в литературу.

 

***

 

Елена Охотникова

 

Для Елены Охотниковой, «перенявшей эстафету», нынешний лонг-лист премии, как и для Степанян, тоже первый в жизни. Её «Диалог модерна: Россия и Италия» — это книга про стиль модерн, «что, собственно говоря, ясно из названия». Озвучивая название книги, Охотникова пояснила, что «уже в этом месте можно улыбнуться, потому что это рекламный ход, ибо модерн — самый популярный в широкой массе зрителей, читателей и слушателей стиль, потом что он как будто бы очень понятный».

По словам выступающей, «так получилось, что почему-то на рубеже XIX и XX веков все в едином порыве на двадцать лет сошли с ума по этому странному стилю, потом к нему отношение резко поменялось, что понятно: всё, что мы сначала очень сильно любим, а потом вдруг разлюбили, мы начинаем очень сильно критиковать». В результате критики 1930-х годов «началось забвение, потом много всего происходило». Но после 2-й мировой войны к стилю модерн вернулись снова «и посмотрели на него по-другому». Поскольку сам стиль возник до двух войн, то это оказалось «единственное время, в которое авторы-ровесники века хотели бы вернуться, как в детство — в ту точку, где ещё было непонятно, к чему приведет ХХ век»:

— Это книга об эпохе, когда людям казалось, что искусство ещё может кого-то спасти и сделать мир лучше. Люди тогда верили, что всеобщий язык, которым был призван стать модерн, сможет объединить процессы, в которые заходила Европа в начале XX века. Столетие спустя мы можем смотреть на результат и обнаруживать, что много тех вопросов, которые их интересовали, интересуют нас до сих пор. Разговор о модерне сейчас актуален, потому что люди не сильно изменились.

Охотникова оценивает свою книгу как «немножко хулиганскую, потому что в центре внимания две страны: одна логичная — Россия, вторая — не очень логичная, потому что это Италия». Почему книга хулиганская? По словам выступающей, «большинство искусствоведов считают, что модерна в Италии не было».

Автор «Диалога модерна…» начала заниматься темой больше двадцати лет назад, и тогда ей сказали, что итальянское искусство — это Возрождение, футуристы, но при чем тут модерн?» Считалось, что модерн — это «проходная эпоха, все успокоились и наконец занялись делом, то есть большим искусством». Но, по мнению писательницы, всё не так, ибо «именно в эту маленькую эпоху появились такие вещи, без которых XX и даже XXI век существовать не могли». Охотниковой очень хотелось рассказать «биографию стилей» (то есть историю стилей в разных странах), потому что несмотря на то, что модерн был везде и о нём рассказывают, как о «единстве», но она смотрит на стиль «как на индивидуальные биографии национальных версий». Что касается Италии, то оказалось, что там в этом «вроде бы незначимом явлении были заложены многие вещи, которые выведут Италию на совершенно другой уровень, в том числе в области искусства».

 

***

 

Начались вопросы из зала. Прозвучал вопрос к обоим авторам об их жизненном пути, «приходе на эту сцену» и «к работе со словом».

 

 

Елена Охотникова ответила, что её жизненный путь начался с искусствоведческого образования, а потом «продолжался и продолжался». Она, как и её коллега по лонг-листу премии, читает много лекций и какой-то момент тоже «с удивлением поняла, что письменный и устный текст — это две большие разницы». Когда Охотникова писала кандидатскую диссертацию, то «ходила в это здание напротив» (Российская государственная библиотека, бывшая «Ленинка»), сидела там и думала: «однажды произойдёт то, что ты найдёшь себя в каталоге» (тут Охотникова широко и красиво поулыбалась). Было желание что-то сказать другим и быть услышанной. И вот теперь аспирантская мечта сбылась.

 

 

Гаянэ Степанян «ни в один момент своей жизни не знала, чем бы она ещё могла заниматься, кроме слова», поскольку умеет «заниматься только словом и только литературой». Преподавая на филфаке, Степанян писала учебники по литературе для иностранных студентов (сейчас их 7 или 8, писательница точно даже не помнит). Со временем у неё назрела «потребность говорить не только со студентами и не только академически, но и вообще с большим количеством людей на разных языках». Поэтому Степанян стала сочинять и издавать фэнтези-романы о вымышленной вселенной («всё по Толкиену») и параллельно писать нон-фикшн. Для выступающей «это примерно одно и то же, как бы это странно ни звучало»: и там, и там она рассказывает истории, которые ей важны («в одном случае на языке художественной литературы, в другом — на языке документов»).

 

***

Прозвучал персональный вопрос к Охотниковой от её бывшей студентки: «В чём особенность стиля модерн в России, и почему именно он привлек внимание автора?»

Автор книги «Диалог модерна…» начала «ответ с простого: во-первых, это красиво», ибо «всё начинается с любви», причём «влюбляешься до того, как понимаешь, что этим можно заниматься профессионально». Охотникова любила стиль модерн с детства, хотя не знала, что есть профессия искусствовед. А когда ей «открылось, что есть ещё такая работа, то тут всё и сложилось». Во взрослом возрасте началось с любви к особняку Рябушинского в Москве, куда писательница ходила сама и куда водила маленьких школьников (работала в школе, «будучи ещё довольно юным человеком»):

— Когда ты идёшь в такое серьезное заведение как музей с детьми, всё выходит из-под контроля, и ты тоже выходишь из-под контроля...

Охотникова помнит, как по-другому «прочитался» этот дом, когда там рядом с нею оказались дети — тут у неё «что-то щёлкнуло».

 

 

***

На вопрос, пишут ли авторы книги на заказ, Гаянэ Степанян ответила, что «нет, потому что никто не предлагал». Писательница от этого не откажется, если вдруг предложат (тут она пошутила, проведя аналогию с Львом Толстым, которому Нобелевскую премию тоже никто не предлагал, но в частном письме он попросил, чтобы не присуждали).

Елена Охотникова «поддержала Гаянэ»: «не заказывали, но если кто-то хочет заказать», то она готова. Авторы, по её словам, люди коварные и могут даже на заказ написать свою книгу: «тебе платят деньги, а ты всё равно делаешь по-своему, есть такие примеры в истории литературы». Её «любимый пример — про Габриеле д’Аннунцио», который был “маркизом-позой”». Известна история, что д’Аннунцио три раза брал деньги у своего поклонника «сначала на турне, потом на великий роман, каждый раз эти деньги заканчивались, но заказной книги так и не появилось».

 

 

***

По ходу дела неожиданно возник вопрос, которого модератор изначально «хотел избежать»: в конце концов, а что же такое нон-фикшн? Ответить модератору пришлось «отрицательным определением». По мнению Вилейкиса, это «сложно определяемая штука, поскольку проще сказать, что нон-фикшном не является». Для себя сотрудники Премии Рубакина вывели идею, что «это всё то, что не является художественной литературой, учебником, научной монографией, энциклопедией, словарём или чем-то подобным». По словам модератора, его радует одна «мысль, которую загуглить и узнать несколько лень». Вилейкис «думает» над тем (или о том), «существует ли нон-фикшн, изначально написанный в жанре мистификации»? Это когда автор, пытаясь ввести читателя в заблуждение, «пишет как бы научно-популярную литературу про феномен, который на самом деле или не существует или требует очень жесткого художественного вымысла». Модератор задумался об этом, опираясь на историю музыки: есть популярный сюжет, касающийся итальянского музыковеда Ремо Джадзотто, который, занимаясь исследованием жизни и творчества композитора эпохи барокко Томазо Альбинони, однажды радостно сообщил, что во время своих изысканий «где-то на руинах Дрездена» нашёл утраченные ноты Альбинони. «Найденное» адажио было публиковано и стало мегахитом, использовалось в нескольких (даже оскароносных) фильмах в качестве саундтрека (ныне «существует куча версий, ремиксов и всего остального»). Но в какой-то момент музыковеды-специалисты по истории итальянского барокко стали доказывать, что Альбинони не мог создать такого адажио и что оно могло быть написано не раньше ХХ века. И тогда Джадзотто признался в мистификации и в собственном авторстве этого адажио. А приписал его Альбинони будто бы для того, чтобы оно стало популярным.

На слова модератора откликнулась Елена Охотникова: по её мнению, «история про мистификации — это история про рубеж веков» (у кого что болит, тот о том и говорит). В пример привела «простую историю с Черубиной де Габриак», «литературную и творческую мистификацию с довольно печальным финалом», автором идеи которой была Елизавета Дмитриева, а псевдоним и маску таинственной католички придумал Максимилиан Волошин. Для рубежа веков мистификация — это «не просто так получилось, а идея-фикс». По словам Охотниковой, главный вопрос стиля модерн — «выбор между тем, что важнее: быть или казаться; так ли важно, какой ты на самом деле, или главнее то, каким тебя представляют?» Выступающая считает также, что «это и современный вопрос: мы часто живём в вымышленном мире, например, в соцсетях, где мистификация становится инструментом». По словам писательницы, если «хорошо придумана система анализа и исследователь сотворил призму, как смотреть на мир, если ещё эта призма отлично работает на вымышленной реальности, то какая разница: это реальная реальность или нет?» Поэтому Охотникова считает отличной идеей «придумать историю и написать про неё научную работу», она об этом подумает.

По словам Степанян, эта идея отчасти уже была прежде реализована. У Борхеса в сборнике «Вымышленные истории» (среди которых рассказ есть «Тлён, Укбар, Орбис Терциус») подобная ситуация описана. Писательница вспомнила также некую «энциклопедию с совершенно непонятными существами и знаками, которая описывает непонятную реальность, поэтому вообще непонятно, что это такое» (название «энциклопедии» и имя её автора она всё время забывает). Это, по мнению Степанян, «пример нон-фикшн непонятно чего, которое захватывает воображение». Выступающая «плохо улавливает разницу между фэнтези и нон-фикшн-мистификацией». «Как нормальный человек» она «понимает, что есть разница между Пушкиным и Гэндальфом, но механизм один и тот же»: у Толкиена — изобретенные языки, изобретённая культура; а его «Сильмариллион» как сборник мифов чем не нон-фикшн? («Механика абсолютно одна и та же»).

Ведущий Вилейкис согласился, что Толкиен — идеальный пример: «Толкиен, занимаясь исследованием мифологической культуры Британских островов, обнаруживает пустоту: у Британии нет космогонического мифа в отличие от континентальной Европы». По мнению Вилейкиса, вместо того, чтобы как нормальный ученый сесть, описать его отсутствие и придумать причину этого отсутствия, он пытается описать этот космогонический миф».

 

***

 

 

Тема мистификации в нон-фикшн настолько всех увлекла, что не была закрыта и развилась дальше в виде вопроса к виновникам сегодняшнего торжества: а какую тему выбрали бы вы сами, если бы писали нон-фикшн в жанре мистификации?

Гаянэ Степанян честно призналась, что вопрос застал её врасплох и она сейчас мечется в поисках ответа. Поскольку его нет, писательница «сейчас не хочет придумывать что-то супероригинальное», и для неё это будет «домашним заданием». Думая о Достоевском, творчество которого Степанян изучает и преподаёт, она «понимает, что продолжение “Братьев Карамазовых” уже написали». По словам выступающей, есть один японский переводчик, который перевел этот роман Фёдора Михайловича «то ли 10, то ли 15 раз, в итоге одну из редакций его переводов в 2013 году распродали в количестве двух миллионов экземпляров».  Сам переводчик так проникся Карамазовыми, что написал продолжение. Это было не мистификацией, переводчик честно признался, что это не найденная рукопись Достоевского на японском.

Елена Охотникова, создавая мистификацию, пошла бы по такому пути: попробовала бы поменяться местами с какими-то реальными персонажами. Она бы рассказала историю, которую знает сама, но от лица кого-то из других её участников, сделав вид, что «это они написали». Её мистификация была бы не про эпоху, а про людей, с которыми она знакома, «чтобы они потом гадали».

У Александра Вилейкиса («не увернулся от ответа как модератор») есть мечта написать книгу, которую он сможет написать только в очень глубокой старости, если до неё доживёт и «когда все причастные к событиям люди в тот момент будут не с нами» и не смогут до него «добраться». Книжка будет называться «Как я служил при дворе китайского императора» и посвящаться «разным светским сплетням». Эти сплетни и смешные истории, по словам модератора, можно публиковать только после смерти причастных к ним людей («при их жизни неловко»). У Вилейкиса есть друг, который помимо преподавательского занятия профессионально распускает сплетни. Самая высокая награда сплетника — «это когда к тебе по секрету пришла твоя же видоизмененная сплетня, которую ты запустил какое-то время назад.» Вилейкис тоже однажды запустил «безобидную сплетню»: «когда в Санкт-Петербурге была очередная реставрация Смольного собора», он говорил всем, что «собор давно продали китайцам», и люди верили. И потом услышал, как один преподаватель СПБ-университета рассказывал о «продаже» другому. И это, по словам Вилейкиса (видимо, шутит), был «момент его высшего торжества».

На ремарку «уж если в следующем году премия собралась увеличить число номинаций, почему бы не придумать завуалированную номинацию “Мистификация”», модератор отреагировал, что они над этим подумают.

 

***

На вопрос, какие идеи вдохновляют спикеров, Гаянэ Степанян ответила, что её вдохновляет идея познания, но не в смысле «познания ради познания», а в том, который был близок Толстому и Достоевскому. Сам Толстой, по её словам, плод художественного познания определял как энергию заблуждения. Художественное познание отличается от научного тем же, чем ум (способность схватывать закономерности) от мудрости (это способность, чувствовать, сопереживать, это доброта ума). Самое вдохновляющее для Степанян — это энергия заблуждения: ей кажется, что она что-то понимает, начинает с этим эмоционально разбираться, но при ближайшем рассмотрении это «что-то» всегда оказывается «чем-то не тем». И после этого писательница приходит к «новой истине». А что такое «новая истина»? Это то, с чем она может работать только в данный конкретный момент. Потому что когда начнёшь познавать это же в следующий раз, то «старая истина» рассыплется и придёт новая — «и этот путь бесконечен». И чем больше, по словам писательницы, движешься по этому пути, тем больше движешься («вы будете смеяться») к людям.  Для Степанян это самое дорогое: если иметь мужество двигаться по этому пути, то на нём «нет какой-то конечной идеи и какой-то конечной правды» («никогда нет такого, чтобы сказать: я нашел!») А если нет конечной истины, то и нет того, что выступающую разделяет с другими людьми: «всегда есть нечто, где можно сойтись; если не согласны сейчас, то ничего страшного — поговорим и найдем потом». Однако для писательницы все-таки есть «две конечные две правды», придуманные не ею: не убий и не суди («в жизни аксиом мало»).

 

 

Елена Охотникова «очень поддерживает Гаянэ». Ей «нравится чувство, что она никогда не может сказать, что всё знает до конца. У Охотниковой тоже не всё складывается с официальной наукой — «всегда было тяжело». Для большого искусствоведения она слишком просто и понятно объясняет. Писательнице кажется, что в случае её перехода «в состояние, когда она будет думать, что ответила на все вопросы, то ВСЁ, это будет очень плохо («пора будет писать диссертацию», пошутила Степанян; «пора будет перестать писать и лечь», — отреагировала Охотникова).

Охотникова привела условный пример с неким «произведением искусства модерна, которое тебе нравилось всегда и о котором ты всё прочитал и осмыслил», но через 5 или 10 лет в «этой вещи» вдруг «видишь то, чего раньше не видел, и думаешь, что был не прав», но «особенно прекрасно чувство, когда ты перечитываешь собственные вещи» и их понимаешь по-новому. Писательнице «нравится думать, что на ней всё не заканчивается». Ей также нравится думать, что какие-то её мысли и слова дадут импульс для последующих размышлений и открытий другими людьми:

 —  Мы все хотим в вечность, это тщеславие, чего скрывать. Но думаешь: дело не в книгах и не в словах, а о том, что мы все люди и подталкиваем себя и других к выводам. А куда они приводят, иногда нельзя предсказать. Это вдохновляет…

 

***

На вопрос, как влияет искусственный интеллект на труд писателя и не заменит ли ИИ самих писателей, Елена Охотникова ответила, что «любой новый инструмент — это новые возможности, которыми надо уметь пользоваться». С ИИ даже интереснее, «это вызов, и это круто». По её мнению, писателей ИИ никогда не заменит, а «когда осядет пыль от восторгов, станет понятно, чем ИИ отличается от людей: душой человеческой, которая есть чудо».

Гаянэ Степанян заметила, что ИИ не может скучать в отличие от неё самой и вообще от любого живого человека. Писательница вспомнила, что однажды ей «нужно было написать огромный текст для одной площадки» и «захотелось схалтурить». Она обратилась к ИИ: дескать, «давай мне сюда лекцию про “Героя нашего времени”». Искусственный интеллект написал «складненько, всё правильно, но это было такой зелёной тоской, что инструкция по пользованию туалетной бумагой и та интересней». По словам выступающей, у ИИ «нет категории, что скучно и банально, а что нет»:

— Если я вам в своей лекции сообщу, что «Пушкин — великий русский поэт», вы будете правы, что сразу же пойдёте в кафе, потому что это не информация и вы это знаете без меня.

 

***

Обе писательницы читают и любят именно бумажные книги, у обеих большие библиотеки (Гаянэ Степанян заметила также, что в её доме собраны книги нескольких предыдущих поколений семьи). Обе любят на страницах видеть пометки прежних обладателей книг.

Начинающим писателям Охотникова посоветовала просто «начинать писать». Степанян дополнила, что обязательно «каждый день, ни дня без строчки», а потом расширила мысль: ещё надо «вести дневник, куда записывать не меньше пяти наблюдений в день, и смириться с тем, что в какой-то момент будет тошнить от собственных текстов» (Охотникова перехватила и расширила мысль еще больше: «и вас самих будет тошнить, и ваших близких будет тошнить, но всем, кто вас критикует, ваша книга очень понравится в тот момент, когда она выйдет»).

 

***

На вопрос, с какими трудностями пришлось столкнуться при написании и при публикации первой книги, Гаянэ Степанян ответила, что она «человек дисциплинированный и всегда всё делает сразу». Её писательская карьера началась с романа, но написать роман — это ерунда. Дальше надо, чтобы его взяли. И это тоже не было проблемой: взяло издательство ЭКСМО. По словам писательницы, «кажется, что если издали, то завтра станешь знаменитым на всю страну и получишь гонорары Джоан Роулинг» (в этом месте Степанян смеется вместе с Охотниковой). Но на нынешнем этапе автор понимает, что «написать и издать книжку — это ерунда, это не главное, а главное — чтобы эту книжку кто-то узнал». Сегодня, по словам Степанян, очень плотный информационный поток и небольшие тиражи, поэтому главное — дойти до читателя.

По мнению Елены Охотниковой, «работа с книгой учит смирению, пониманию того, как работать в команде». Ничто не стимулирует её писательский дар «так, как, например, 15-е число, когда надо сдавать текст, а сегодня условно уже 10-е». Охотникову завораживает и вдохновляет то, что она не знает, где в конечном итоге окажутся её книги. Она «страшно гордилась», когда её узнали в буфете Ленинской библиотеки: «была знакомая буфетчица и пропускала без очереди — говорила, что слушает мои лекции». Продолжая отвечать на вопрос, писательница призвала слушателей:

— Делайте что-то, если вы хотите это делать, просто потому, что вы хотите это делать: без какой-либо цели и чтобы порадовать маму и папу.

 

P.s.

Степанян Гаянэ — писатель, лектор, преподаватель филологического факультета Российского университета дружбы народов, автор книги-номинанта «От Бунина до Бродского. Русская литературная нобелиана».

 

 

Охотникова Елена — кандидат наук, искусствовед, автор книг илекций по искусству и психологии его восприятия, автор книги-номинанта «Диалог модерна: Россия и Италия».

P.p.s. Когда репортаж готовился к публикации, стало известно, что Гаянэ Степанян и Елена Охотникова получили призы зрительских симпатий премии Н.А. Рубакина.