Литературная критика

 

Репортаж

 

Михаил Файнерман

 

В библиотеке Ивана Крылова в московских Сокольниках в рамках арт-проекта (клуба) «Бегемот внутри» прошёл литературный вечер, посвящённый памяти поэта Михаила Файнермана (1946 — 2003) и презентации книги его стихов «В два часа ночи в созвездии Андромеды».

По видеосвязи к вечеру из Израиля подключился Наум Вайман.

— Слышно ли меня на другом конце Земли? — обратился к Вайману хозяин арт-проекта и ведущий вечера Николай Милешкин.

— Какой другой конец-то? Всего-то 5 часов лёта, — отшутился с экрана Вайман, после чего связь прервалась.

 

Николай Милешкин

 

Ведущий отметил, что идею этого вечера предложил Борис Колымагин. Сам Милешкин лично с Файнерманом знаком не был и, «кажется, никогда не видел, но стихи у него хорошие». По словам хозяина клуба, в «Бегемоте…» «есть такой принцип: презумпция случайно пришедшего». Милешкин продолжил: «иной раз придёшь на вечер, где все вспоминают о каком-то, видимо, очень хорошем человеке, а текстов не звучит». Попадая на мероприятия, где рассказывали о биографиях «каких-то хороших людей» и слушая «про какие-то индивидуальные особенности поэтов», Милешкин не понимал, зачем всё это, если нет стихов. Поэтому сейчас он призвал всех участников, «помимо воспоминаний, каких-то хороших слов и всего остального», читать стихи Файнермана.

Для затравки и подавая пример, ведущий прочёл написанный Файнерманом в феврале 1973 года «клот номер 1» из цикла «Клоты» (клот — от английского «clot» /узел/ — жанр больших стихотворений, изобретенный Файнерманом): «И если бы я знал / Что это так / Тогда / Я просто подошёл бы / Зная / Что всё просто / Всё человеческое — просто / Как руки / Протянутые сквозь жерди забора / К пыли…».

 

***

Борис Колымагин начал с того, что уже давно хотел презентовать сборник Файнермана — она «очень долго собиралась и вышла с большим опозданием» (в 2024 году): издатель «всё время переезжает и даже не смог прийти на эту презентацию». По словам Колымагина, ранее в издательстве «Виртуальная галерея» уже выходила «небольшая книжка» «Михаил приветствует Юпитера» с иллюстрациями художника Бомштейна, но она не полная: «многие стихи Файнермана разбросаны и не собраны». Не является полным и нынешнее издание, «но хоть какие-то тексты, которые были доступны», теперь удалось собрать (пусть «многое и осталось за рамками»).

 

Борис Колымагин

 

По словам Колымагина, кроме наличия текстов ушедшего в мир иной поэта, «в этом проекте» также «поучаствовало много авторов, которые написали свои воспоминания»: сам Колымагин, Виктор Кротов, Наум Найман, Юрий Милорава, Михаил Сухотин, Геннадий Калашников.  Сначала «были мысли» поместить в книгу «какие-то философские изыскания Файнермана», но «нельзя объять необъятное, эта книжка попадает в поэтическую серию», а что касается философии поэта — «уже надо думать, как дальше всё будет развиваться».

Колымагин считает Файнермана «недооцененным поэтом современности, хотя то, что он делал, сейчас живёт в современной литературе и требует осмысления». Выступающий сослался на одну из статей Всеволода Некрасова, где сказано, что «разгорячённый стих Файнермана — речевой поток, во всяком случае — пробился-таки, похоже, сквозь качество переводности». Файнерман «всё время смотрел на англоязычную традицию». По мнению Колымагина, «многие верлибры, которые делались и делаются, страдают тем, что не дотягивают до понятия стиха», а у Файнермана «была какая-то жизнь, какой-то выплеск».  С одной стороны, у него «была чистая поэзия той повестки, которая бытовала в то время в Советском Союзе», где были «какие-то социальные заказы и нормативные требования рифмовки, силлаботоники». С другой, «это были какие-то кинизмы, кинетические действия».

У выступающего возникла аллюзия к Древней Греции и философу Диогену Синопскому, который «жил в бочке и мог совершать всякие неожиданные действия». Колымагин напомнил античную легенду о том, как к Диогену пришёл Александр Македонский с вопросом: дескать, чем я могу тебе помочь? Диоген ответил: отойди, не мешай мне смотреть на солнце. В статье Геннадия Калашникова, продолжил свою мысль Колымагин, «как раз много вот таких кинетических неожиданных действий, которые имеют отношение не только к жизни, но и к культуре: так Диоген, у которого всё конкретно, спорил с Платоном, с идеализмом, с построениями: он мог даже справить малую нужду перед храмом Зевса в присутствии народа».

По словам Колымагина, его с Файнерманом многое связывает. Они познакомились в 1982 году до того, как вместе стали собирать альманах «Список действующих лиц». Файнерман был тогда «одним из инициаторов этого проекта». В то время они «много встречались, общались, ездили в мастерские известных художников: Всеволод Некрасов возил к Эрику Булатову и Константину Васильеву». По мнению Колымагина, «очень важно, что мы собирались в библиотеке, потому что библиотеки были вторым домом для Файнермана — он любил сидеть в библиотеке иностранной литературы: вздыхал, что нужно заполнить кучу требований и всяких обязательств, но именно там он ознакомился с современной англоязычной поэзией Эзры Паунда, Сильвии Плат и многих других актуальных авторов». Сам Колымагин воспринимал этих поэтов «именно через Файнермана», поскольку они вдвоём «вели такие долгие беседы». Причём Файнерман пытался «вести разговоры в духе диалогов Платона». Однако Колымагин «Платона тогда, к сожалению, не читал, и поэтому не мог поддержать эту струю». По его словам, «уличная болтовня отличается от культуры французского салона XVIII века». Нужно не своё «я» выпячивать, а делать так, чтобы «разговор продолжался и тянулся». Колымагин, по его словам, всегда перебивал» Файнермана своими мыслями: «тогда не было, к сожалению, культуры двух совокупно идущих людей, которые общаются».

Выступающий в то время «работал инструктором на турбазе в Селигере», и Файнерман приезжал к нему. Также в Завидове, где проходил выездной семинар биологов из МГУ, у Колымагина есть свой «разваливающийся дом», там Файнерман тоже бывал, «жил подолгу» и даже «сколотил калитку»: «эта калитка сейчас лучше смотрится, чем дом». Собирались они и у Файнермана «на квартире на Преображенке, где рядом была библиотека “Алые паруса”, в которой мероприятия вёл поэт Вячеслав Куприянов» [известный русский верлибрист]:

— Куприянов очень любил рассказывать, как он туда-сюда ездил по заграницам. Такой стиль был у советских журналистов и писателей. Куда-то поедут, зная заранее, что другие советские люди туда ни за что не смогут поехать (им просто визы не дадут), а потом об этом и рассказывают. Но тем не менее там была достаточно открытая атмосфера, где читались стихи, в том числе верлибры. Сам Куприянов писал именно верлибры, и один из «Дней поэзии» был им составлен. Туда он, кстати, включил стихотворение Ивана Ахметьева. В то время было очень сложно напечатать верлибры.

Попутно выступающий вспомнил «такой момент кинетических действий» Файнермана: как-то тот отмечал свой день рождения и «позвал кучу гостей» («даже больше, чем сидит в этом зале»), а «сам ушёл гулять». «Как это воспринимать?», — задался вопросом Колымагин. И сам на него ответил: «Как такой вызов, где надо самим гостям сорганизоваться и о чем-то поговорить». Это, по мнению Колымагина «имеет отношение не только к жизни, но и к культуре тоже»:

—  Способны ли мы общаться? Бывает так, что из-за одного сказанного слова люди потом не общаются годами. Это действительно проблема культурного сообщества. Ну, стихи, стихи…

Тут выступающий словно вспомнил, что «кроме англоязычной поэзии Файнерман стал увлекаться восточной»:

— Читал Судзуки в подлиннике. Есть два Судзуки. Миша, по-моему, и того, и другого читал.  Он ходил к профессору Рождественскому, слушал лекции о Китае. И вообще любил, так сказать, этот культурный [восточный] тренд. Особенности японской и китайской литературы он пытался воспроизводить на русском языке.

По словам Колымагина, круг общения у Файнермана «был достаточно узкий и маргинальный: он дружил с Львом Рубинштейном, с Всеволодом Некрасовым, с Михаилом Эпштейном, это были разные люди, многие из университета». Далее Колымагин приступил к чтению верлибров Файнермана. Начал с «ТЫСЯЧЕЛЕТа»: «Россия есть / Великий ковчег, / плывучий по морю отчаянияю. / Потомкам / надлежит разгадать / тайну сего пристрастия к горю…». Потом прочёл одно из стихотворений цикла «В сторону философии»: «Вертели ручки радиоприемников, / что будет? / Унбервуст, бессознательное / похоронило всё...»

По словам Колымагина, «тогда многие находились во фрейдистской парадигме». Поэтому Файнерман «тоже много читал и Юнга, и Фрейда, спорил с их тезисами, эти вещи пытался разгрести и понять». Это было пояснением к следующему прочитанному стихотворению из того же философского цикла: «Знаете, / я по, совести, не очень-то верю в объекты: / ну, залетают, ну и что такого? / Мне кажется, всё это так, / “колебания воздуха”. / Впрочем, некоторые, наверное, / и правда оттуда. / Да всё равно — что такого? — / к нам раньше прибивало обломки судов — / такой у нас берег…»

Далее Колымагин прочёл несколько стихотворений из цикла «Восточный диван» и пояснил, что все названия разделов в книге «В два часа ночи в созвездии Андромеды» даны им самим, потому что Файнерман «не оставил никаких пожеланий на этот счет»: «Ден Ся говорит: / нужно сделать так, / чтобы человек мог больше / любить и меньше бояться. / Тогда все будет хорошо, / и дела в Поднебесной / устроятся сами собой»; «Китайские стихи слегка пародийны: / слишком много авторов. / Образованному китайцу / просто трудно вспомнить такое время, / когда не было стихов. / Всегда были авторы. / Всегда были стихи».

Выступающий вспомнил собственную поездку в Китай, где «видел поэтов, которые на асфальте кисточкой пишут иероглифы — это и есть стихотворение, потом проходит какое-то время, и оно испаряется, стихи исчезают». По мнению Колымагина, «Мишины стихи такого же свойства: их можно схватить в какой-то момент, восторгаться, а потом смотришь — они начинают испаряться».

Колымагин прочёл стих, затрагивающий в творчестве Файнермана тему эмиграции: «Как жестка зелень / зеленых арабских лугов / пробивается / сквозь любовь и ненависть к высотам еврейского неба, / так и я тоскую — / я ничего не помню / и ничего не хочу». По словам Колымагина, Файнерман часто и много обсуждал эту тему по телефону с Наумом Вайманом, ранее уже эмигрировавшим в Израиль (могли «по 20 — 30 минут по телефону говорить, это в то время как целое состояние просадить на разговоры»). Файнерман, «с одной стороны, хотел уехать, а с другой, не мог уехать и так и не уехал». 

По словам Колымагина, многие стихи Файнермана «не открыты читателю: в литературе, как и в жизни, есть такие вещи, когда многое закрыто, а открывается какая-то часть: так у Хайдеггера истина открывается в каком-то просвете наверху». Выступающий продолжил развивать аллюзию:

 — Ты идёшь по лесу, вдруг появляется какая-то небольшая полянка и открывается просвет на небо. Мишины стихи обладают некоторой темнотой и могут открываться в какой-то момент.  Но не всегда. Нужен очень внимательный взгляд при чтении. Раньше он писал более суггестивно: это были тексты, рассчитанные больше на эмоции. Хотя на самом деле его стихи всегда обращены к эмоциям. Даже когда это философские тексты, там всё равно много эмоционального начала.

 

***

Ведущий для пробы без звука включил запись с чтением стихов самим Файнерманом. Возникла дискуссия: на видеозаписи действительно Файнерман или не он. Из зала раздалась реплика: «немножко похож, но на три процента, не больше». Спор стал разгораться даже среди тех, кто знал поэта лично.

Михаил Сухотин однозначно заявил, что на видеозаписи Файнерман, и стал её комментировать:

— Это вообще единственное имеющееся видео Мишиного чтения стихов. Было это в 1978 году на Севастопольском проспекте. Клеёнка на стене — это работа Никиты Алексеева. Называется «После нас хоть потоп», там рыбий хвост торчит из-за крыльев. Запись не очень хорошая, а Миша читает очень тихо и не очень разборчиво: сначала маленькие стихи, а потом «Поэму о 66-м годе», посвящённую Всеволоду Некрасову.

 

 Михаил Сухотин

 

Сухотин прочитал министих Файнермана: «Птицы летят / высоко-высоко, / на островах / в белом небе», потом стихотворение, «посвящённое Володе Ивелеву», а затем ещё с десяток поэтических текстов Файнермана в стиле минимализма. Такого типа: «Сломить ветку сирени, и / сквозь голоса, сквозь слезы / бежать вниз к реке, размахивая сиренью. / Все, что ты можешь… / только».

— Вот, теперь можно включить звук и посмотреть реакцию.

— Вы сказали, запись 78-го года? — прозвучал вопрос из зала.

— Да.

— Но в 78-м году Володя Ивелев был еще жив.

— Ой, что я говорю! Это 98-й год, конечно.

По ходу дискуссии возникли ещё две другие даты: мол, случилось читка «в 95-м, практически в 96-м».

Наконец с экрана зазвучали те же самые стихи, которые только что читал Сухотин, но теперь уже в авторском исполнении Файнермана. Местами звука было почти не разобрать, поэтому видео отключили.

Сухотин продолжил:

— Когда Миша завершил читать «Поэму о 66-м годе», он сказал, что с 1994 по 1998-го практически ничего не писал. Это был период его молчания. Но после 2000 года, когда у него сгорела квартира (всё сгорело в пожаре: весь архив, чемодан с текстами, картины), он уже писал новую большую поэму. Файнерман говорил, что закончит её тогда, когда ему удастся воспроизвести образ дома, связанный с его первой любовью.

По словам выступающего, в стихах Файнермана есть две стороны: «обращённость к японской поэзии, и к американской поэтической традиции». Американские поэты Аллен Гинзберг и Джек Керуак «тоже были увлечены именно восточной традицией, дзеном». По мнению Сухотина, Файнерман был «философом и поэтом одновременно», у него даже в качестве настольной была книга «Zen Flesh, Zen Bones» (собрание коанов — коротких повествований, вопросов или диалогов в буддизме дзэн):

— Это именно то, чем также интересовались авторы в Америке в 50-е и 60-е годы. Этими авторами и Миша очень интересовался. Он сам писал так, как они, а не переводил их. Где-то можно найти даже какие-то похожие подражательные элементы, но он сам писал так же и ощущал себя автором этого круга.

По словам Сухотина, тетради с «клотами» Файнермана «в полном объеме» сохранил именно он (а по частям «клоты» были у разных людей, в том числе у Ахметьева и Кротова). Не только минималистские стихи, но и некоторые свои поэмы Файнерман тоже называл клотами. Когда произошёл пожар, Сухотин понял, что хорошо, что тетради Файнерману он не вернул («должен был вернуть, но не вернул», ибо «что-то интуитивно подсказывало, что этого делать не надо: таким образом, они сохранились»).

О стиле Файнермана Сухотин рассказал так:

— Мише удалось сохранить в своих больших вещах (особенно это видно в поэмах) речевую спонтанность.  Если сравнить построение его стиха с построением стиха у Всеволода Некрасова, то это очень разные вещи. Некрасов писал фрагментами, которые впоследствии в разных комбинациях сочетались друг с другом. У Миши этого не было. Вот взять «Поэму о 66-м годе» — это просто такой поток, который сам себя выстраивает прямо по ходу. Это спонтанность, которая доказывает, что наша речь по природе своей поэтична. Природа поэзии — это речь, поэтическое качество в ней уже заложено изначально. И Миша это чувствовал, когда писал. В конце видео, которое мы не досмотрели, я говорю с Мишей о памяти. Миша соглашается, что «Поэма о 66-м годе» — это очень большая «вспоминательная» поэма. Он вспоминает подробности того, что было. В самой речи вспоминаются события, они словно всплывают. Их очень много, Миша часто [мыслью] скачет: то вперёд, то назад. Так, как мы, собственно, и думаем — мы именно так и думаем. Мы же не просто по схеме думаем, мы вот так и думаем, как он и пишет. Такое впечатление, что Миша воссоздает буквально весь этот контекст в больших подробностях в ткани того, что было в 1966 году. Поэтому тут интересна именно «вспоминательность». Вспомнить можно вообще всё. Если мы что-то забываем, это не фатально. Нет-нет, белое пятно не исчезает навсегда. Эта поэма показывает, что возьмись за какую-нибудь ниточку, потяни за неё, и всё вытянется. Целая ткань таким образом будет воссоздана. Я очень рад, что эта книга издана. Здесь Миша представлен как поэт, но здесь нет его философских работ.

Сухотин добавил, что самым продуктивным у Файнермана был 1973 год — тогда были написаны «все восемнадцать клотов — лучшая часть этой книги; и его сохранившаяся часть дневника тоже была написан в 73-м»:

— Поэма ещё биографически связана с Мишей, потому что он потерял своего очень близкого друга. По-моему, в 1973-м ушел из жизни поэт, литературный критик, философ Симон Бернштейн, у которого была литературная студия, где входил и Миша. Если я не ошибаюсь, Тарковский тоже был в этом круге. В фильме «Солярис» Бернштейн снялся в очень маленьком эпизоде. Он скончался от тромбоза. Вот с этим ещё связано то, что потом сразу же началось у Миши: такой новый этап в его поэтической работе.

Завершил своё выступление Сухотин упоминанием о статье литературоведа и критика Ильи Кукулина «Сгустки одиночества», посвящённой поэтике Файнермана.

 

***

Геннадий Калашников начал с тезиса, что «есть люди, которые не тонут в воде: они просто плывут и не тонут». И сослался на стихотворение самого Файнермана: «Есть люди, / которые / умеют плавать в воде. / Они просто плывут и не тонут. / Смотрите — зелёные рыбы. / Смотрите — зеленые волны. / Они просто плывут и не тонут». При этом Калашников отметил, что «сам Миша» в житейских волнах не очень-то хорошо плавал, так как был человеком «совершенно безбытным, безукладным, но самоотверженным, самозабвенно преданным поэзии».

 

Геннадий Калашников

 

Калашников «с ужасом» вспомнил, что познакомились они «аж в 1972 году: 50 с лишним лет назад». И это знакомство началось со «ссоры».

— Мы были как раз в Сокольниках на занятиях у Симона Берштейна. Симон действительно был замечательным человеком с такой красивой, мощной, «лепкой» головой на совершенно карликовом теле. Бесконечно доброжелательный и бесконечно внимательный. Для Миши это была большая потеря. Эти клоты-тромбы действительно связаны с уходом Симона… Мы с Мишей познакомились, когда ехали вместе с занятий. С нами, по-моему, был ещё Наум Вайман. Миша был страстный приверженец авангарда и верлибра. Он меня тут же взял, что называется, за пуговицу и стал допытываться. Все наши дальнейшие разговоры на протяжении довольно многих лет сводились к тому, почему я пишу в рифму, мол, это же архаика, как можно сейчас писать в рифму? Я говорю: у меня так получается. В общем, я выражал некоторые сомнения в его творческом почерке… Если мы сначала очень поссорились, как-то разошлись раздражённые друг другом, то потом примирились и вполне мирно разговаривали.

В бытность, когда Калашников работал в газете «Менделеевец» («это многотиражка Менделеевского института»), то напечатал там подборку стихов Файнермана «Ямка, полная птичьих перьев» (впоследствии вышла книга писем Файнермана авторства Наума Ваймана, которая была названа ровно так же). Казалось бы, это были короткие и «вполне безобидные стихи-миниатюры», всего-то «две колонки в газете». Но контекст времени, о котором, по словам Калашникова, «сейчас подзабылось», был «свинцовым». За эту «безобидную подборку» Калашникова вызывали в партком, где потребовали, чтобы такого больше не повторялось.

К тому, что его не особо печатали, Файнерман «относился совершенно спокойно и не очень-то переживал». Однажды он назвал Калашникова «советским поэтом»:

 — Я был страшно возмущен, оскорблен, обижен. Какой же я советский поэт, спросил я. И получил ответ, что раз я выступал на вечере, посвящённом 8 марта, то советский.  Это было формальное мероприятие где-то в казённом учреждении, не помню точно где. Мы тогда собрались и просто почитали стихи. Но Миша был настолько убежден в своём отшельничестве и отщепенстве, что считал: раз кто-то выступил где-то в советский праздник, значит, он советский поэт. Ну ладно, советский так советский…

У Файнермана было много идей. Калашников вспомнил, как «Миша собирал антологию: все время просил прислать ему стихи». Калашников «присылал или передавал», а Файнерман их терял и просил прислать снова. Калашников опять присылал, Файнерман складывал их в папку, которая «всё пухла и пухла» — ею уже можно было «перевернуть весь мир». Потом эта папка сгорела, «вместе со всем другим превратившись в пепел».

Калашников вспомнил один из дней рождения Файнермана, где сам именинник отсутствовал:

— Мы стояли у стены, как потерянные. Но был алкоголь, и все сплотились.  Потом и Миша появился, но опять исчез. Это как-то уже никого не удивляло. Он вёл себя очень своеобразно по жизни. У него жили какие-то странные люди. Он мне всё время рассказывал, что у него живёт какой-то необыкновенный человек, философ и вообще человек потрясающего мировоззрения, которого надо обязательно узнать. Я попросил Мишу с ним познакомить, интересно же. Но знакомство не состоялось. Может, Миша его и придумал, не знаю, Миша много чего придумывал…

Калашников вспомнил ещё один забавный случай. Как-то Файнерману подарили холодильник, и надо было его забрать у дарительницы. Когда они вошли в подъезд дома дарительницы, то обнаружили «сюрреалистичную картину». На площадке одного из этажей была открыта дверь, а «на лестнице сидел пьяный мужик, прикованный наручниками к перилам». И какая-то пьяная женщина «пилила наручники напильником». Файнерман «сохранил полное спокойствие», сказав женщине, что она неправильно пилит: дескать, «надо подложить дощечку, а напильник взять под углом». Женщина послала Файнермана куда подальше. Холодильник в итоге забрали и повезли домой к новому хозяину. По дороге Файнерман рассказывал «восточному шофёру про его республику», в которой сам ни разу не был. Шофер «взбеленился, остановил машину, вышвырнул холодильник и уехал»:

— Вот такой непредсказуемый был у Миши почерк поведения. Но при всем этом он был действительно страстно привержен к поэзии. Я тогда уже работал в издательстве. Он приходил ко мне, мы с ним выходили на крыльцо, он тут же закуривал и начинал рассуждать о том, что его волновало (Миша не любил всяких предисловий «как дела, как жизнь и прочее»). А волновала его всегда поэзия. Говорит: сейчас такой упадок поэзии, ибо никто не пишет танку (хоккуистов много, а вот «танкистов» мало).  Я ему: Миша, не должно быть много ни тех, ни других, это такая боковая ветвь русской отечественной поэзии. Он мне говорит: вот ты замшелый консерватор! Такие у нас были бесконечные споры. Миша, кстати, мог писать и в рифму: «Что курили с давних пор / с Балтики до Крыма? / Папиросы “Беломор”, / сигареты “Прима”». Но, в основном, писал в своей манере. И слава богу, что его всё-таки печатало «Новое литературное обозрение» — это, конечно, был высокий уровень, высокая планка.

Ещё Калашников рассказал, что, будучи в гостях «у настоящего профессионального философа Иосифа Фридмана и его жены (замечательного лингвиста и тоже философа)», оказывался свидетелем того, как «Миша начинал с ними спорить: это было и забавно, и интересно, и очень трогательно, потому что они матёрые люди». Калашников не знает, сколько всего сохранилось поэтических и философских работ Файнермана, но ему «очень хотелось бы помечтать, что найдётся человек, который приведёт это всё в порядок».

 

***

В эфир из далёкого Израиля вышел-таки Наум Вайман — связь (не только цифровая, но и времён тоже) восстановилась: как Вайманом уже было сказано ранее, до Москвы «всего-то 5 часов лёта».

По словам Ваймана, когда он «думал об этом вечере, то заглянул в книжку “Зяблик перелётный”, которая всегда рядом, и стал искать одно стихотворение, которое хотел прочитать, и зачитался: читал, читал и читал стихотворение за стихотворением». Ваймана «взволновал» этот «эффект погружения», и он задумался: почему стихи Файнермана так затягивают?

 

 Наум Вайсман дистанционно

 

— Затягивает не просто такая доверительность и проникновенность интонации, но и пронзительность. Эта пронзительность — в совершенной простоте. Такой, я бы сказал, житейской. То есть речь простая и житейская. И в этой простоте есть какая-то загадка. Эта загадка делает Файнермана большим поэтом.

По словам Ваймана, они с Файнерманом «близко дружили». Когда Вайман из СССР уехал в Израиль (это было в 1978 году), они «долгое время плотно переписывались». А когда Вайман приезжал в Москву, то встречались:

— Уже после смерти Миши я собрал две его книжки. Первая книжка называется «Ямка, полная птичьих перьев», она вышла в 2008 году. Это книга его писем, перемешанная с моими дневниками, со всякими замечаниями и так далее. Книга о той эпохе. Его письмо, его проза (письмо — это и есть проза) тоже носили отпечаток естественности и проникновенности. В том числе не только в личных отношениях, но и в какой-то картине эпохи. Уже позднее, я собрал ещё одну книжку. Надо было разобрать его дневник, который остался после пожара (вся его квартира выгорела, и все рукописи сгорели). Но какие-то обрывки остались, в частности, обугленные куски дневника. Вторая книжка была издана в Москве в 2019 году и называется «Весна. Стихи. Печали. Дневник Миши Файнермана», — Вайман продемонстрировал книгу с фотографией ушедшего поэта: — Вот портрет Мишин. И на титуле внутри чёрные обугленные края этих тетрадей (это не очень видно, что они обугленные), где был записан дневник в течение нескольких месяцев 1973 года.  Познакомились мы с Мишей на студии Игоря Волгина «Луч» как раз в 1973 году. Дневник не дотягивает буквально месяц до момента нашей встречи, что очень обидно. Интересно было бы посмотреть, что он про меня думал.

По словам Ваймана, раньше Файнерман «был маргинальным, малоизвестным, и сейчас достаточно малоизвестен». Но Вайман «ощущает» («и это признак высокого класса»), что «публика начинает Файнермана узнавать и принимать — в течение последнего десятка лет идёт расширение поля его влияния»:

 — Это всё нарастает, нарастает и нарастает. При жизни Миши у него были считанные публикации: 2-3 в каких-то журналах. Вот книжка «Зяблик…» вышла при жизни, а так, по-моему, собственно, ничего не было. Короче говоря, его значение нарастает, его публикации и отклики о нём продолжают множиться. О ком вообще помнят через 20-30 лет? О Файнермане не просто помнят, а ощущают его как некую фигуру, которая оказала на них, в основном, на авторов, влияние. Иногда сильное влияние. Он большой поэт.

Выступающий обратил внимание на поэтическую «интонацию, которая затрагивает», и охарактеризовал стихи Файнермана как «живые» (и как «живой организм») — это не «многопудье бронзы» и «не выбитое золотом на плитах»:

— Зачитываешься… и человек живёт в этих стихах.

У Ваймана «действительно были разговоры об эмиграции» Файнермана, но «у Миши дальше разговоров дело не пошло, тут было ещё много всяких чисто бытовых обстоятельств, но разговор постоянно шёл». По словам Ваймана, «это видно и в сборнике его писем». Этот разговор «продолжается» в тех стихах, которые прочёл Вайман, предварительно посетовав, что хотел прочитать как раз то стихотворение, которым сегодня его опередил Колымагин.

Раз не получилось прочесть желаемое, Вайман прочёл мини-стихотворение Файнермана, обращённое к самому Вайману («Прилетели снегири, / снегири. / А воздух такой прозрачный, / что сразу понимаешь: это март / кончается. / Знаешь, пиши мне в письмах / все как есть, правда: / “Встретить весну в Иерусалиме”, / на холмах, на холмах...»). А затем и два собственных (совсем не мини), обращённых к Файнерману (выступающий при этом отметил: «не исключено», что тут влияние Файнермана на него «совершенно очевидно»… да-да, именно такая конструкция). Одно начиналось со слов «Жрец жалости жестоковыйный», другое — «Прогуливаясь вдоль огромных луж…»

 

***

Иван Ахметьев «не готовился и не собирался выступать, но всё-таки решил мероприятие посетить». Ахметьев назвал свои мысли воспоминаниями-«маргиналиями», которые пришли ему на ум «по ходу выслушивания» других спичей. Выступающий не помнит точно, но сомневается, чтобы «Миша ходил к Юрию Рождественскому».

 

Иван Ахметьев

 

По словам Ахметьева, важно и интересно то, что именно «читал и перепечатывал Миша» в библиотеке. В «Иностранке» основное место Файнермана «было в зале новых поступлений: устоявшаяся классическая поэзия его не очень интересовала, интересовали новые свежие имена»:

— Миша там ловил какие-то вещи, которые потом развивались в его собственной поэзии. У меня есть некоторое количество этих самых отпечатанных Мишей через копирку стихов на английском языке. Очень редко он сам их заодно и переводил. Но если всё-таки переводил, то исключительно для себя.

Вообще, по словам Ахметьева, Файнерман «начинал со стихов в рифму — ранние стихи Миши писались в рифму, и это были очень приличные стихи, и потом он время от времени тоже возвращался к этому»:

— Одно двустишие Геннадий Калашников прочитал, но были и другие любовные хорошие трогательные рифмованные стихи.

По словам Ахметьева, «Миша перевёл роман Роя Фуллера», который изначально был издан издательством «Прогресс» на английском языке:

— Миша полюбил эту книгу, и ко времени нашего знакомства, которое произошло в 1972 году, он целиком перевел этот роман. Скорее всего, перевод пропал, потому что он существовал в виде такой стопки тетрадей.

В круге общения Файнермана «были очень интересные люди: например, чудесный поэт Володя Ивелев, это псевдоним, он был сыном Григория Левина, известного поэта, который вёл ЛИТО “Магистраль”». Про отца Ивелева поэт Некрасов сказал так: «Как летал герой Гагарин, / написал Григорий Левин». Ивелев в семье «был такой немножко изгой, потому что он писал очень необычно и ещё песни сочинял». Работал он в ИНИОНе. Ивелева «погубил алкоголь, он умер от сердечного приступа на улице в 1992 году».

Второй интересный человек в окружении Файнермана — Александр Денисенко из Новосибирска, «один из троицы гениев, о которых писал Женя Харитонов»: Иван Овчинников, Анатолий Маковский и Александр Денисенко:

— Миша Александра очень-очень полюбил. В 1987-м году мы с Мишей то ли звонили в Новосибирск и не дозвонились, то ли мы сочинили вместе поздравительную телеграмму, что поздравляем с 40-летием великого русского поэта Александра Денисенко. То, что Денисенко великий поэт, к сожалению, до сих пор мало кому известно.

Третий интересный человек в окружении Файнермана — сам Харитонов, однажды «показавший Мише стихи Вани Овчинникова», с которым потом и произошло знакомство:

— Ваня Овчинников гостил у Миши, потом гостил у меня. Тоже такая интересная линия. У Миша есть стихи, где чувствуется влияние Овчинникова. Миша считал, что Овчинников гениален.

Ещё один персонаж из окружения Файнермана — «это Миша Лукичев, профессиональный историк, архивист, который был официальным участником группы “Московское время”, хотя сам Файнерман к “Московскому времени” никакого отношения не имел». Лукичёв «очень хорошо рисовал и оформлял самиздатские издания “Московского времени”».

Такие вот возникли у выступающего литературные и нелитературные аллюзии.

Ахметьев вспомнил, как их с Файнерманом познакомил некий Борис Арефьев (который потом покончил с собой). Арефьев как-то «взял у Миши подборку стихов» и дал почитать Ахметьеву, после чего поинтересовался его мнением: нравятся или нет? Ахметьеву стихи понравились, и Арефьев познакомил его с Файнерманом. Случилось это в далёком 1972 году.

Завершил Ахметьев стихотворением Файнермана, которое на фоне других министихов поэта может показаться даже «большим»: