Рейтинг публикаций

...та самая эмпатия 2-го рода. Она формирует существенно более продолжительный период, когда человек испытывает дискомфорт. Сосед заболел. Кот обшарпанный пришел. У дочки не получается. Родители на старости лет поругались. Человек рационально-достиженческого склада, без эмпатии 2-го рода и с символьным мышлением на все эти «мелочи» просто не тратит своих сил. А у эмпата 2-го рода от этой самой эмпатии возникает состояние, которое хорошо описал Владимир Семенович Высоцкий – «у меня сплошные передряги».

«Посторонний» Камю – манифест экзистенциализма, то есть манифест философии жизни почти всего XX века, когда западная мысль отходит от христианских доктрин, постулируя существование как основу бытия, которое и определяет сущность, то есть основополагающие принципы этого бытия.

Теперь самую малость о второй моей отвлечённой проблеме. На ней, вместе с первой «Как может быть, что я там только что был?..» балансирует вся моя шаткая философская пирамида. Породило эту вторую не природное впечатление, а долго копимое недоумение: «Что же это по сути такое – вся окружающая нас предметность?» Ясное дело: мы знаем всю эту вещность, поскольку с ней выросли – и различать-прозывать её научились у взрослых. Но в давнее время люди что-то тут заподозрили и применили к этой пестроте умственную операцию под названием «вглядывание» или «вникание в сущность». Знаменитого Сократа результат сего акта обескуражил.

...То был год перелома, перевала, высшей отметки в географии жизни. После него пошло кружиться и ускоряться моё уходящее лето – и понеслось, понеслось суматошно... А раньше весь мир лежал под ногами в низу Эвереста: лёгкое кислородное голодание... триумфальный флаг на высоком сугробе... фото на память с узкоглазыми проводниками... Но очнёшься, бывало, душным тревожным утром, и вспомнится вещий сон: ночной вокзал, скамья в пустом и тряском вагоне – и за тёмным окном ты сам в его отраженье – в нескончаемом пути в никуда.

Посмотрим, как память семьи взаимодействует с памятью страны в этой книге, а также вкратце проанализируем основные идеи книги в сравнении с известными семейными сагами мировой литературы ХХ века.

Золотая теперь серединка – \ День ни тёпел стоит, ни горяч, \ Не заметишь – промчит по тропинке \ Мелкий дождичек вплачь. \ И всё чаще по сердцу печально, \ Не задев, пропорхнёт мотылёк – \ Райских красок образчик нетканый – \ Дуновенный, как будто случайный, \ Расписной лоскуток...

Самое сильное в автопортретах Бэкона и Фрейда их обращение к непостоянной и неосязаемой природе «я»: они сталкиваются с ней, изучают ее и рисуют ее. Это может быть некрасиво. Это даже длительный, запутанный, экстремальный и жестокий опыт, но вот их тела, их плоть, их головы и глаза... они сами. Или то, что от них осталось. Современный vanitas (Amselle Frédérique).

Говорят: «Писатель должен пострадать». У всех бывают трудные времена: вдруг теряешь равновесие, опора исчезает, тебя сбивает с ног (хочу отметить, что сейчас я улыбаюсь). Много вопросов к себе, к тому, что происходит вокруг, и почему. Каждый рассказ — это особая связь с космосом: туда направлялись все мысли и эмоции, а вселенная писала моей рукой мне ответ.

Осмысление истории не по Марксу или Карлу Попперу – это осмысление по Экклезиасту. Всё что ни есть у людей и пребудет – это всё уже было – и со всей новизной и прогрессом вернётся снова к тому. Спокон веку стремимся к чему-то, мечтаем о новом и ради того шатаем и рушим что есть и тешим себя, что если не в этот, так в следующий раз обязательно выйдет! Историю творят небожители – а может идёт сама по себе – а может замешан здесь кто-то из нас, да только уж очень себе на уме... Нам сие не узнать, да это и к лучшему. Но если хотите, творите историю сами – в сплочённых и шумных рядах, за ради счастливого общего завтра. А если надоест и заподозрите тут неладное, уединяйтесь и вникайте в истории смысл в личном своём отрешённом сегодня. И задним умом прохладите себя – прозрейте во всех на сегодня сплочённых рядах завтрашних соперников по дележу. И пусть строится всякий Храм Единения с оговоркой в проекте его скорого ветшания, затратных ремонтов и быстрого сноса неблагодарными потомками.

Боже мой, сколько раз это уже было за мою многолетнюю лекционную деятельность! И всё по одному и тому же сценарию. Всё повторяется. «Живи ещё хоть четверть века – всё будет так, исхода нет», – как писал поэт. Но повторяется и другое: камни, брошенные в меня подручными драконов всех мастей и направлений, как бумеранг, всякий раз возвращались во лбы кидателей. Плевки, пущенные против ветра, неуклонно попадали на сукно их мундира. «Непротивление злу насилием» – не моё амплуа.

У Феликса Кривина есть такая сказка: мелок всё пытался что-то объяснить тряпке, написать, а тряпка всё его стирала, стирала... Помните?

Вдоль по Ильинке телесами плывет мамона, \ Лихач в евдокииных лужах спешит искупать седока, \ И на Никольской часовня целителя Пантелеймона \ Исцеляет от хвори и тоски в уголке зрачка. \\ Преображенцы проносят знамя петровского дара, \ Нанизывая рассвет на скобелевские штыки, \ И Русь к рубежу подходит, как выстоявшаяся опара: \ Добавь пару фунтов местечковой муки – и пеки...