Рейтинг публикаций

И ночью рушатся Икары! \ И в их зрачках черней окалин \ Мир – через голову, \ Всё – воск! \ Всё – вихри брызг, как взмахи розг! \ Свет, перевернутый с разбега, \ В лоб – бурей пламени и снега, \ Земля, рванувшаяся в рост: \ Икары, сброшенные с неба, \ Летят быстрее света звезд!

угадываю сны Первопрестольной \ прохаживаясь вдоль её души \ где в небо иглами вонзаются стрижи \ и запах вечности стекает мёдом с кровель...

Для большинства этот, с позволения сказать, зачёт был пустой формальностью. Но только не для моей особы. Надо сказать, что в группе меня не любили. До этого зачёта я об этом не подозревала. Жила себе тихо своей внутренней жизнью и никого не трогала. Как-то так получилось, что я ни с кем из этой группы близко не сошлась. Это ведь происходит обычно само собой, не подойдёшь ведь, не скажешь: «давай дружить».

Пещерный человек перенёс на стену пещеры застывший слепок своего страха – трагичную сцену охоты. Первый и самый правдивый опус искусства, ибо ни на что замысловатое внутри творца не ссылающийся. Много спустя цивилизованные люди стали изображать и ценить не пойми уже что – то ли запомнившееся, с провалами и миражами в нём, то ли измышленное, но будто цельнее и правдоподобней самой жизни. (...) Умелость быстро оттеснила правдивость – и почитай с пещерных времён наставляют нас почитать искусство латания дыр во всём, что помнится и впечатляет. Настойчивая рефлексия не идёт здесь особо на пользу. Происки импрессионистов и прочих ломающих голову: что же на самом деле мы видим? – это погоня на дирижабле за порхающим мотыльком.

Горчее астр восстанческий душок - \ Среди всетравной шелестни елейной, \ И так приятен слуху присмирелый \ Притихшей жизни сохлый шепоток. \\ Из уст в уста цветочные - мелькнут \ Обрывки яркой пестрокрылой речи - \ Ещё не приложась к узорам вечным, \ И впологня настурции цветут.

В саду гуляла, песни пела, \ не знала бед, печалей, только \ не уберечься; не посмела \ она глаза поднять на волка! \\ Отпрянули прочь мамки, няньки, \ со страху стража врассыпную. \ А хищник, ни единой ранки \ не нанеся, берёт родную… \\
И понеслись по небу синю, \ дух замирает, как вцепилась \ в шерсть серую. Через пустыню \ Сахару – Божию немилость, \\ по-над водами – морем Чёрмным, \ меж облаков себе ходячих, \ к лесам отеческим, к поёмным \ лугам зверь отречённый скачет.

...Как раз ботинки бросились в глаза в первую очередь – пришлось даже уворачиваться очень поспешно. Заметные ботинки очень, очень желтого цвета, очень редкого для ботинок, да, цвета.

Придя с работы, вытрешь ноги, \ И коврик – сторож у дверей, \ Тебя приветит у порога, \ А дальше таинство ключей, \\ Где за дверями тёмный омут \ Займёт у лампы яркий свет, \ Откроет видные хоромы \ В их невеликом естестве; \\ Деля достоинство устоев, \ Минута тихая сойдёт, \ Домашний дух – душа покоя,Твоё волнение уймёт \\ И по домашнему уставу \ Вина нальёт в стекла тюльпан, \ И дня лохматая усталость \ К тебе запрыгнет на диван.

События в жизни героев происходят на фоне полумистической истории старинного замка – града Снежник, – построенного по преданию в XI веке в живописной долине рыцарем-крестоносцем Дормандом Рыжим, погубившим своих соратников в походе в Святую Землю и продавшим душу дьяволу ради несметных сокровищ, поиск которых неизбежно приводит к гибели жаждущих лёгкой добычи.
Отдельной нитью проходят через сюжет романа трагические события на Балканах в 90-е годы XX века, в которых непосредственное участие принимал Максим, один из главных героев.

Причины упадка тех или иных сообществ оцениваются в основном поверхностно, без проникновения в сущность проблемы, что, в частности, заметно при сопоставлении падения Римской империи и более-менее устойчивого состояния до сего времени Китая. Поэтому имеет смысл попытаться выявить эти глубинные причины.

Наверное, Александр Блок обречён быть любимым поэтом всех поколений, так много он выразил русского, прекрасного и страшного из того, что таится в каждом из нас. Как дороги нам его неутолимая мечтательность и чувство тайны всегда и во всём, как понятны его взлёты и падения, и ненависть к человеческой пошлости...

Я пришёл в издевательство. Там сидели три человека. Склонив головы. Они спали. Их сон был не сном, а состоянием полусна. Они бодрствовали, погрузившись в чтение. Это и было состояние зверя, впавшего в ожидание жертвы. Все жертвы их были слабые и малокровные. Трём членам издевательства было тоскливо в таком полусне. Нужна была жертва кровавая. Они, на всякий случай проснулись, блеснули своими полу-взглядами в мою сторону и снова заснули. Я не показался им полнокровной жертвой, поэтому оставил им свою рукопись без лишних слов.