Рейтинг публикаций

Иванов умел работать в русском языке на самых его непредставимых глубинах. Он осторожно извлекал на свет Божий подлинные сокровища – тяжёлый, изнурительный труд. Как это не похоже на полоумные, полурусские бормотания Хлебникова. Иванов возвращал слову евангельский, иоанновский смысл, тогда как Хлебников производил череду животных звуков: Зинзивер, зинзивер!

...Как он объяснит, зачем и к кому едет? Где будет ночевать, есть, мыться, бриться? Прятаться от обстрелов. Он не знал адрес, а значит, придется искать ночлег в чужом и, возможно, разрушенном городе. Где пропускной пункт — или граница? — и как его проходят, он тоже не знал. Здравый смысл подсказывал вернуться, передать помощь волонтерам и... Но не пойми откуда взявшееся упрямство вело его вперед.

Не было у русской революции никаких причин, кроме литературных. Накликали беду. ...Саша Чёрный писал о России: "Прокуроров было слишком много! \ Кто грехов Твоих не осуждал?.. \ А теперь, когда темна дорога, \ И гудит-ревёт девятый вал, \\ О Тебе, волнуясь, вспоминаем, – \ Это все, что здесь мы сберегли... \ И встаёт былое светлым раем, \ Словно детство в солнечной пыли…

"Девушка! А девушка? А как Вас зовут?" " Меня не зовут, я сама прихожу".

Зачем это всё? \ Это майское пьяное утро?... \ И сердце здесь посерёдке \ Сейчас разорвётся, как будто Не может вместить \ Столько боли, любви и весны вперемешку! \ Невозможно забыть \ Эти нежные бульденежи… \ Погляди, как невеста-весна \ Разыгралась в снежки \ Со смертью…

Розанов... от голода умиравший тут, один из самых парадоксальных философов русских, весь космос русского духа, да и мирового, стремившийся осмыслить под своим неповторимым углом-градусом! И сегодня – сколько свидетельствует о Русском Апокалипсисе – читай, вникай, обогащайся, душой расти (если осталась!). Мемориальная доска (убогая, впрочем) висит – но: разве нельзя создать дом-музей? Разве потребует это серьёзных затрат – в сравнении с постоянно возникающими гостиницами-магазинами-торговыми Вавилонами?

Где ни я и ни ты, а жилые дома, \ Леденеет мороз и синеет зима. \ И не кружится верх, и не плещется низ, \ И стоит тишина и слепой механизм. \\ Занесло, замело, в окнах лампы зажгло, \ Но огню невдомёк, что светлеет стекло, \ Будто это душа; что ни я и ни ты \ Никогда, никогда не найдём теплоты.

В воздухе — напряжённое нетерпение: все хотят узнать, чем закончится дело. Тени тоже застыли в предвкушении. В зал входит Судья. Чёрная мантия скользит по полу. Взгляд пуст, но тяжёл. Он занимает своё место и выжидает несколько секунд, давая каждому осознать собственную неизбежность.

Спектакль, таким образом, действительно, становится примером мета-модерна, в котором и горячо, и холодно одновременно, и вечное стремление к романтике, и вечно чего-то страшно не хватает! Словом, интересен спектакль, нравится очень, и слегка удивляет своих зрителей отстраненностью, в конце концов, оттолкнув нас надвигающимся, и не очень оправданным холодом, имя которому тоже есть.

Бавильский объясняющий, полемизирующий, уверяющий читателя и себя, иронизирующий, восторгающийся, низвергающий старых кумиров, возводящий новых, заходящийся в гневе, переходящий на лирический шёпот, ностальгирующий, раздающий всем сёстрам по серьгам. И почти всегда убедительный. Обладающий драгоценным качеством: не отправлять мяч куда-нибудь к звёздам (элита) или в сторону орущих трибун (толпа), а играть в пределах поля, имя которому «человечность».

...старый стал и на всё, что вокруг, прищуренный. Вот в этом бассейне, теперь с мусором вместо воды, когда-то журчали фонтаны, плавали рыбки и черепашки. Было то при Советах – и было ли плохо тогда? Но больно ли было и хорошо? Да, рос я в достатке и холе в скромной нашей семье. Только учись чему учат – и можешь о трудоустройстве не горевать. Если не рвёшься в подпольные миллионеры. Но как вспомню идеологичный тот cauchemar... Приём в пионэры с цитатами из Ленина; собрания с личными «проработками» час или два после работы; День Революции: чтобы минуту пройти у трибуны, полдня топчись под дождём. Хочешь учиться в вузе? – подавай «визу» из горкома комсомола, о благонадёжности. А там её выдают уж такие холёные гладкие хари...

В полночном сне я был себя же вместо: \ Бант, шелковый жилет, фрак сделан на заказ; \ На празднество я зван, мне самое там место. \ И та, кого любил, теплом прекрасных глаз \ Спешит меня согреть. "Простите, Вы - невеста? - \ Спросил я у нее. - Что ж, поздравляю Вас!" \ Поклон мой был учтив, но в горле крик как раз \ Застрял, как хладный труп, свое отживший честно. \\ И тут она расплакалась. (...)