Рейтинг публикаций

При попытке популяризовать Письмо Китая я все время сталкиваюсь с тем, что от меня домогаются значения знака. Когда же я возражаю, что дело не в значении, это встречается в штыки. Знак признают в качестве такового без труда, признают все и признают, склоняясь перед ним. Но склоняются в некоей надежде на вознаграждение… Литература, играя как раз этой надеждой, запускает машину иронии, которая обращается на мир в его целом: как на привычный нам, так и на мир пришельцев или лилипутов.

...достоверность присутствия – это и есть та незыблемая скала, на которой отстраивается внешнее пространство орфического мифа.

Мне скучны были наши обычные дворовые игры, и я всякий раз изобретала новые. Однажды придумала игру "в смерть". На бумажках писались разные виды смерти, преимущественно экзотические: "умрёшь от укуса змеи", "погибнешь в войну", "убьёт молния" и т. д. Бумажки перетасовывались, и каждый из шапки вытягивал "свою смерть". Это щекотало нервы.

Прямая истина Бога (который выше и глубже гомеровских богов) для нас непереносима. Ведь даже красота, открывающаяся нам приближением к нам ангелов, для нас смертельна. Бог даровал нам миф, то есть божественную, проникнутую его собственным веществом энтелехию, целостность движения в Потоке, из которого мы могли пить сразу и явление, и сущность оного. Потом что-то случилось и целое раскололось на тело и душу, на материю и дух.

Относительный аналог Революции «в сфере антропологии» – желание. Структурно желание сходно с Революцией: желание не знает границ, желание не вписано в реальность – оно стремится отменить существующую реальность, перепроектировать её под себя, и, в итоге, длительность желания финализируется как исчезновение, «смерть желания».

Полсть распахнута, лихачи, \ получив напоследок на водку, \ кратко сгинули, тихо и кротко, \ а за ними пришли смехачи, \\ те, доев калачи, куличи, \ послонялись по околотку, \ промочив пересохшую глотку, \ околоточный лёг на печи. \\ Годы скорбны, а дни неказисты, \ ностальгируя по калачам, \ бедолага, постригшись в лингвисты, \ некрофильствует по ночам...

А я живу сейчас, не завтра, не вчера, \ И движусь я в потоке недвижимо, \ Время, как жизнь, совсем непостижимо, \ Всё мёртвое одновременно живо, \ Прекрасны близ Диканьки вечера, \Куда везут беззвучно кучера. \\ Вычерчивая в лунном сквозняке \ Червонные зазубрины дороги, \ Торжественные траурные дроги \ Свезут мгновенья, сбросят на пороге \ Исчезновенья, канут вдалеке, \ Как птица — баба с возу! — налегке.

Слово сложено из букв, \ Буквы сложены из линий. \ Из далёкой точки зимней – \ Расхожденье рельсов, звук, \ Доброй россыпью бегущий, \ Просквозил и был таков; \ И состав из бойких слов \ Из далёкой снежной гущи \ Снова далью поглощён.

И ещё она жалела негров. Какая бы неприятность со мной ни приключалась, она с укором напоминала: «А как же негры в Америке?» И я пристыженно замолкала: действительно, что все мои беды по сравнению с несчастьями чернокожих! Сразу вспоминалась «Хижина дяди Тома»: Элиза, убегавшая по льдинам с грудным ребёнком на руках, которого собирались продать в рабство, смерть старого доброго Тома, свои слёзы, капавшие на страницы... Может быть, поэтому моей любимой куклой была не роскошная немецкая дива, которая восседала на комоде, как на троне, и, казалось, нимало во мне не нуждалась, а потрёпанная целлулоидная негритянка, названная мной Томой в память о замученном герое книги.

...сейчас я более подробно исследую интересный и совершенно не изученный в европейской традиции предмет – практику созерцания в её связи с восприятием и переживанием времени.

На одной далёкой планете снег лепил сам себя. А летом все снеговики таяли, кроме одного, который не верил в лето. - Не верьте в лето, и Вы не растаете! - говорил он другим снеговикам. Но они верили в лето и таяли.

Мир спасет красота, — сказал Достоевский.
Мир спасет красота Алисы, — добил я Достоевского.
Мир будет спасен, если добьют творчество Достоевского, — сказала Алиса.
В этот момент, когда философские размышления обрушились на нас, я почувствовал, что мы находимся в каком-то странном пространстве, где абсурд и логика переплелись в танце.