Рейтинг публикаций

Некогда, в одном королевстве правил старый мудрый король. Он заботился о процветании своего государства и пытался никогда не ссориться с соседями. И хотя бывали между ними различные конфликты, куда же без них, он старался уладить дело миром. Его соседи были разные: большие и маленькие , сильные и слабые, богатые и не очень. И со всеми он пытался дружить.
Королевство его стояло на оживленном торговом пути между югом и севером, западом и востоком.

Иван сидел у монитора. На душе у него было светло. Он ещё смотрел на пустой экран, вспоминая две убегающие точки, и думал, что мир, может быть, всё-таки держится на таких вот незаметных вещах — на отведённой в сторону руке, на чужой жизни, оставленной жить.

...после смерти матери, Ян случайно наткнулся на один из секретов отца, которые тот не сумел унести с собой в могилу – секрет, о котором никто не знал. Или знали, но держали рот на замке. Во время починки крыши, разбирая на чердаке старый хлам, Ян увидел старый, в бархатном окладе, фотоальбом Мюллеров, в котором отыскал под фотографией известного портрета Лютера смятый, но потом тщательно разглаженный и сложенный вчетверо листок. На нем аккуратным знакомым почерком отца, со множеством густо зачеркнутого, было написано, что он сожалеет, нет, он потрясен тем, что узнал о каком-то Хельмуте Краузе...

...на несколько лет их пути с Евпаторией, казалось бы, разошлись. Какое-то время она жила так интенсивно и катастрофически, как древние народы, создававшие неповторимую ауру Тавриды. Иногда она задавалась вопросом: может, смысл всего пережитого заключался именно в том, чтобы вернуть ее сюда – в одно из тех пространств, которые исцеляют, как настоящие, написанные кровью сердца книги, как искренние признания, – вернуть сюда, вернуть к себе. Чтобы начать строить здание своей жизни заново.

Я ведь в Петушки еду, по следам Венички Ерофеева, или, как его ласково называют в Петушках, Ерофеича. Ерофеич, Черненко, я бы хотел, чтобы была остановка Константин Устиныч. Я бы на ней сошел бы, как сходят с ума, тихо и безвольно с блуждающей улыбкой, а там трава по пояс и хорошо с былым наедине, бродить в полях ничем, ничем не беспокоясь, по васильковой синей тишине...

ВОРОНА: (голосом, в котором слышен шорох вековых библиотек и хруст снега) Ты искал не миграцию птиц, Иулиан. Ты искал свидетеля своего одиночества. Это кольцо — не метка. (...)

...Как он объяснит, зачем и к кому едет? Где будет ночевать, есть, мыться, бриться? Прятаться от обстрелов. Он не знал адрес, а значит, придется искать ночлег в чужом и, возможно, разрушенном городе. Где пропускной пункт — или граница? — и как его проходят, он тоже не знал. Здравый смысл подсказывал вернуться, передать помощь волонтерам и... Но не пойми откуда взявшееся упрямство вело его вперед.

Не то чтобы я когда-то жалел о выбранном пути в жизни, но нехватка знаний мифологии становится всё ощутимее. Ведь всё, что происходило раньше, что происходит сейчас, мыслится, хочется, отвращает дальше, — набор мифов.

Мне кажется, я понимаю, Археолог, что чувствуешь ты, когда стоишь на этом древнем кургане, и, как никто, сознавая, какая толща времени скрыта в толще глины под твоими ногами, жадно пьешь свой краткий миг существования, свою секунду на часах вечности, отпущенную тебе непонятно кем, непонятно зачем.

Подумалось, это надо же так одуреть, удивляя всех поспешностью, второпях потеряв голову, забыть о цветке. Под осень, опомнившись от летнего бражничества, уронив последний пожухлый листок, от самого корешка явить свету божьему в изумительной светло-фиолетовой наготе несносной красоты цветок, что бы принял он лютую погибель от первых заморозков.

Савельев шел и думал, как всегда в последнее время, о своем недавнем знакомстве и будущей встрече. Сезон кончается, дадут зарплату, отвальная и – в Ленинград! В нагрудном кармане лежит уголок стенгазеты "Полярник", оторванный на вечере танцев в Михалкинском клубе, на тем телефонный номер. Савельев записал его, прижав бумагу к коридорной стене...

Есть такой звук — когда понимаешь сразу: твой. Гришка только успел подумать «вот оно» — и бахнуло так, что подбросило с лежака. Блиндаж был глубокий, метра три, оттого и жив. Но провод перебило, и лампочка умерла, в карманах ни фонарика, ни спичек и навалилось то самое, чего он боялся с трёх лет. Чернота.