Рейтинг публикаций

Их разорвали на атомы. Уничтожили до уровня молекулярных связей. А они – не умерли. Просто взяли и не умерли. Вопреки всему. Скопили столько воли, что отказались выполнять законы природы. Устроили бытийную забастовку. А может, разорвались сами. Тоже силой воли. Сами стали законами природы, над самими собой, пятой стихией. Жизнь, которой недосталось небытия. Жизнь, которой стало некуда умереть. Потому что столько смерти было сделано до нее и вокруг нее, что даже в смерти стало мало места.

Я проснулся утром в хорошем настроении. А почему нет? Жена-красавица, двое детей — одной пять, другому семь. Хорошая просторная квартира, машина, друзья. Работаю ведущим праздников. В общем и целом всё настолько хорошо, что даже перечислять не нужно.
Вы ожидаете «но»? А вот его даже нет.

Ему не нужно притворяться взрослой или сильной версией себя, чтобы выжить этой ночью. Он просто есть — впечатанный в этот асфальт, в эту сырость, в эту глупую, неотменимую земную жизнь.

Есть такой звук — когда понимаешь сразу: твой. Гришка только успел подумать «вот оно» — и бахнуло так, что подбросило с лежака. Блиндаж был глубокий, метра три, оттого и жив. Но провод перебило, и лампочка умерла, в карманах ни фонарика, ни спичек и навалилось то самое, чего он боялся с трёх лет. Чернота.

Ну вот, такие хоромы, — начал Роман. — Я тут со второго класса жил. Отец умер давно, я ещё в школу ходил. Потом Сашка уехал в Москву, а потом и Димка в Питер. Это братья мои. Мы близнецы.

...после смерти матери, Ян случайно наткнулся на один из секретов отца, которые тот не сумел унести с собой в могилу – секрет, о котором никто не знал. Или знали, но держали рот на замке. Во время починки крыши, разбирая на чердаке старый хлам, Ян увидел старый, в бархатном окладе, фотоальбом Мюллеров, в котором отыскал под фотографией известного портрета Лютера смятый, но потом тщательно разглаженный и сложенный вчетверо листок. На нем аккуратным знакомым почерком отца, со множеством густо зачеркнутого, было написано, что он сожалеет, нет, он потрясен тем, что узнал о каком-то Хельмуте Краузе...

Я ведь в Петушки еду, по следам Венички Ерофеева, или, как его ласково называют в Петушках, Ерофеича. Ерофеич, Черненко, я бы хотел, чтобы была остановка Константин Устиныч. Я бы на ней сошел бы, как сходят с ума, тихо и безвольно с блуждающей улыбкой, а там трава по пояс и хорошо с былым наедине, бродить в полях ничем, ничем не беспокоясь, по васильковой синей тишине...

Павлик остановился. Ему было пять лет. Милки было десять лет. Он ребенок, она старая ведьма. Глаза их встретились. Павлик увидел в них ненависть. Все всегда любили его. От куда такая злоба к нему? Ее не должно быть. Ведь он хороший и всех любит. «На, возьми и тоже будь хорошей!» – пальцы его разжались и Милка с рыбой остались позади. (...)

«Наконец-то мы можем приветствовать нашего маленького Андрея! – начал отец Нейводы. – Мы долго ждали этого события, наше терпение готово было лопнуть. Иногда казалось, что малыш специально подзадоривает нас. Впоследствии, может быть, мы ему об этом расскажем – и вместе посмеемся; сейчас же главное – что можно вздохнуть с облегчением. Теперь-то, во всяком случае, он в наших руках и уже никуда не денется!»
«Кретин!» – мысленно выругался Нейвода.

...Дом Лаваля, сердце заколотилось, опять этот змеиный черно-розовый узор. Что я от нее хочу? Побывать с ней под Лугой, поискать ландышей? Солнечное утро, щебечут, фотографируются у подъезда, белая блузка, черная юбка, школьница. "А? Что?" В манеже, Кваренги, кони, выставка Ильи Глазунова. Мария Биешу поет: "Лаванда, горная лаванда, наших встреч с тобой синие цветы…" На лодке, Оредеж, попали под дождь, промокли насквозь. Июнь, сирень в хрустальном горле.

Подумалось, это надо же так одуреть, удивляя всех поспешностью, второпях потеряв голову, забыть о цветке. Под осень, опомнившись от летнего бражничества, уронив последний пожухлый листок, от самого корешка явить свету божьему в изумительной светло-фиолетовой наготе несносной красоты цветок, что бы принял он лютую погибель от первых заморозков.