Проза

 

 

 

Над головами нависали, сменяя друг друга, синие истрескавшиеся скалы – вздыбившиеся звери, застывшие волны фантастического моря, замки из неведомых стран, а чаще просто мрачные уродцы, безобразные выкидыши недр. Летом кое-как нагретые слабым, но долгим северным солнцем они теплы, и тогда кажется, что это тепло Земли поднимается из глубин соединиться с солнечным светом. Сливаясь, встречные потоки рождают тонкую пленку тундровой жизни – ягель, шикшу, мхи, полевок и комаров. Но сейчас холодная выпавшая из туманов влага сочилась по заплетенной трещинами поверхности. По здешнему календарю уже кончалась осень, август отзванивал последними днями и начинали наваливаться с океана тяжелые ветры.

Море шипело в мелких камнях. Оно уже схватило первую осеннюю простуду и потому дышало учащенно, облизывало берег мутными волнами – верный признак приближающейся плохой погоды. Несколько полос штормовых выбросов – сучья, сплетенные мертвыми водорослями – тянулись вдоль берега. Сучья были так же белесы, как источившееся дождями небо, соленая вода и солнце выбелили их за время долгих морских путешествий из лесных стран, превратив зеленые пахнущие смолой ветви в выхолощенную клетчатку.

Местами на обрывах висели слезящиеся пласты льдистых снежников, так и не растаявших за лето, которое, казалось, вот-вот должно было прийти, да не пришло, а меж тем кончается август, и становится ясно – не придет.

Когда каменные стены вдавались в море, Ларин поднимал голенища черных сапог, Гера с Савельевым делали то же самое, и все трое цепочкой входили в воду. Прижимаясь к мокрым холодным монолитам, щупали ногами дно и огибали препятствие. Потом опускали и подвертывали голенища и снова журчала под ногами черно – синяя галька – короткие всплески, усиленные стеной обрыва. Иногда встречались острова белого кварца, и тогда новая нота добавлялась в звуки шагов, казалось, осколки обкатанного водой фаянса звенят под ногами.

Часто кто-то из троих взглядывал на море, лежавшее по правую руку. Из-за него набегали волнами сумерки. Это торопило, они невольно ускоряли шаги и даже не разговаривали, чтобы не сбивать дыхания и не терять сосредоточенности, хотя и говорить-то сегодня вроде было не о чем.

Савельев шел за Герой и думал, как всегда в последнее время, о своем недавнем знакомстве и будущей встрече. Сезон кончается, дадут зарплату, отвальная и – в Ленинград! В нагрудном кармане лежит уголок стенгазеты "Полярник", оторванный на вечере танцев в Михалкинском клубе, на тем телефонный номер. Савельев записал его, прижав бумагу к коридорной стене, и в одном месте, когда плохое перо попало в щербину, получилась дырка – писал торопливо, потому что из-под речного обрыва нетерпеливо кричала сирена лоцбота, ребята после танцев торопились домой, а это два часа вверх по течению могучей северной реки.

Проследив все – до самого прощания, до того момента, когда. вспенив сиреневую в свете белой ночи воду, отчалил "Изумруд", и стала стремительно натягиваться в душе щемящая струна расставания, он снова вернулся к началу встречи, вспомнил, как познакомились на крыльце, потом вернулся к отдельным фразам и словам, в которых с каждым новым воспоминанием появлялись новые, не замеченные раньше оттенки грусти, ожидания, скрытого нежного призыва и надежды.

Легкий вскрик Геры заставил его вскинуть голову – на террасе, спускающейся к морю раскиданы были десять домиков, торчали в небо две радиомачты, махал черными крыльями ветряк, крутил динамо – машину. На прибрежной гальке лежали несколько черных плоскодонок, а метрах в тридцати от берега качался на якоре большой серый вельбот. Заметной радости конец пути не вызвал, потому что все трое помнили, что скоро идти обратно, те же двадцать километров, да еще с тяжелыми рюкзаками. Ларин в прошлом сезоне бывал на станции и повел уверенно к самому большому дому-столовой. Поднявшись на крыльцо, они отворили обитую оленьей шкурой дверь и вошли.

В кают-компании крутили фильм, смотрели его человек шесть. Пришедшие уселись сзади на свободную скамью и уставились на экран, побуревший за сотни сеансов от горячих киношных страстей.

Но продолжалось так недолго, Ларин помнил, зачем пришли.

 – Валера Теплов где сейчас? – спросил он, наклонившись, у сидевшего впереди. Тот обернулся, откинувшись, голова его белая попала в луч проектора и вспыхнула, словно осыпанная новогодним блеском.

 – У себя в комнате, – ответил седой и кивнул в сторону узкой полоски света на стене.

Нагнувшись, они нырнули к экрану. Рядом с ним была темная дверь, отворили ее – на секунду косой желтый свет упал на пол кают-компании – и скрылись в комнате.

Комната была давно не крашена, старая краска высохла и обильно шелушилась. На одной из двух кроватей, покрытых синими верблюжьими одеялами, спал Теплов. На столе у окна стояла пара вскрытых консервных банок, тусклый алюминиевый чайник и такая же кружка. На стенах висело несколько ружей, а высоко под потолком ждали зимы лыжи и унты.

Ларин подошел к кровати и, опершись о стену, заглянул в лицо спящему.

 – Спит. Подождем, пока фильм кончится, дело там к финишу. До этого нам все равно не выбраться.

Он подвинул стул и сел. Савельев с Герой уселись на свободную койку. За стеной разговаривал на разные голоса фильм, герой не желал прощать вероломства, его умоляли быть милосердным, подумать о судьбе малых детей и больной матери.

А Валере снилась зима, бесконечная спокойная белизна. О том, что это зима, он догадался по тому, как бесследно исчезали за ней чьи-то незнакомые голоса.  И хоть спорили незнакомцы ясно и громко, но и это не спасало – сказанное умирало, едва сорвавшись с уст, таяло, как крупинка соли в стакане с горячей водой. Сначала Валера подумал, что на станцию приехали новые люди. Но почему зимой? Зимой наоборот почти все уезжают, из двадцати не остается и десятка! Он так и не разобрался в запутанной ситуации, так как ко всему вдруг примешалась мысль о том, что пора снять показания уровня воды, но тут кто-то сказал: "Подождем, нам все равно не выбраться", и Валера уснул опять, точнее, лишь постарался заснуть, но возникшая в памяти рейка не дала – призывно торчала среди мелких волн, звала к себе.

Он перевернулся на кровати и открыл глаза. Посреди комнаты сидел на стуле Ларин и смотрел на него. Валера сначала принял Ларина за непредвиденное продолжение сна, но, когда разъехалась в улыбке ларинская борода, все встало на свои места.

 –  Ну, проснулся наконец?

– Вы откуда? – спросил Валера хрипло, оторвав от подушки лицо и едва разлепив по-юношески пухлые, но уже побелевшие от северной жизни губы.

– Да вот изучаем ваш прекрасный район с топографической точки зрения. У нас здесь маршруты кончаются. Сейчас в вашу сторону движемся,

– ответил Ларин. Скоро дойдем.

– Ясно, – сказал Валера. – Топотуны! Далеко стоите?

Он отбросил одеяло, спустил с кровати ноги и потянулся за брюками.

– Километров двадцать, за Медвежкой, – ответил Ларин.

 – Да вот запасы кончились, порох тоже, катера с базы что-то нет. То ли сломан, то ли Андрюха запил. Ну и рванули к вам, чтоб совсем не заскучать.

– Иначе б не зашел? – укоризненно спросил Валера, заправил рубаху.

– По плану дней через шесть дойдем до вас, четыре хода осталось. Потом в Охотскую протоку перекинут.

– Ларин огляделся и добавил: а хорошо у вас, как после нашего взглянешь! Тепло и сухо! А у нас, – он весело сморщился, – со всех сторон вода – берег-то левый! Да еще мишка, разбойник, палатку порвал, пока в маршруте были, – Гера в спальнике сгущенку прятал. В общем, не фонтан, хотя воды для него больше, чем надо.

– Запас в голову не бьет, – хохотнул Гера. – Кто ж его знал, что его принесет?

За стеной кончился фильм, слышно было, как зрители расставляют скамьи и столы.

– Есть хотите? – спросил Теплов.

– Да уж сутки на подножном корму!

– Сейчас нарисуем, – Валера двинулся к двери, остановился перед ней помял ладонями лицо и вышел.

Окно уже казалось черным, из-за моря вместе с мутным туманом, сырым ветром и терпким холодом быстро набежала ночь. Черные стекла отражали бедную комнату с матовой лампочкой на витом шнуре под потолком. В ней стоял застарелый привычный запах холостяцких жилищ – запах лежалых одежд, табака, вина, ружейного масла да тонкий дух пороховой гари из недавно пользованных ружей. Окно, в которое смотрелся бездумно, поглаживая бороду Ларин, напоминало о темноте и сырости обратной дороги, казалось, стекло даже пропускало ветер и дальний морской шум, и лишь это немного взбадривало пришедших.

Правда еще на подходе к станции, Ларин решил не возвращаться.

Сегодня, дорога заняла слишком много времени. И сейчас, когда он в решении своем утвердился, к нему пришло ощущение покоя и даже уюта, какое испытывает после дневных пересадок и вокзальных передряг закутавшийся в рублевую постель плацкартного вагона пассажир. За окном проносятся промокшие станции с висящими в пустоте огнями, продрогшие незнакомые леса, тысячи километров от одного дома, тысячи до другого, а тебе, наконец, стало спокойно и тепло, внизу – мягкий свет ночной лампы, приглушенные голоса, звяканье ложечек в чайных стаканах…

 – Назад-то сложно будет идти, – сказал Гера, деловито ковыряясь в банке консервов, стоявшей на столе. – Костыли попереломаем!

– А и не пойдем, – успокоил его Ларин. – Завтра с утра поэнергичней пробежимся, чтоб завтрак орлам принести.

Вернулся Валера с тарелкой холодной гречки и двумя банками тушенки.

– Все, что осталось, а Шура спать уже легла, не стал будить, ей вставать в пять.

– Пойдет и это, – потирая руки, обрадовался Ларин. – Да, нельзя ли разжиться консервами за наличный   расчет? Ты разберись с начальством, объясни обстановку. – Ларин взялся за вилку.

 – Можно-можно. С утра выпишем на складе, ешьте.

Теплов уселся на кровать, закурил.

Вдруг открылась дверь, и в комнату сунулась физиономия с блестящими глазами и коротко срубленным носом.

– Валера, а мы вина привезли! – голова не скрывала своего ликования.

– Разворотливый ты, Семен, – весело покачал головой Теплов. – Куда тебя ни пошлешь, ты всегда везешь одно и то же! Что за вино-то?

Семен скривился слегка:

– Да – а, "Столовое", девять градусов, вода!

 – И много?

 – А ящик. Танкер на баре стоял. Мы подошли и клюнули. Мы от солдат шли.

 – Ну что ж, все кстати! Давай сюда, ребят вот угостим, гостей – топографов, – он кивнул на Ларина и ребят.

– А вы откуда, – полюбопытствовал Сеня. – Гидробаза по тундре гоняет?

– Оттуда-оттуда. Ты давай неси! – поторопил его Теплов.

Через час, когда в комнате уже стоял сизоватый туман, и человек восемь, свободных от вахты сидели вкруг тепловского стола, пили вино из эмалированных кружек, заедали консервами, курили и разговаривали, пришел вахтенный радист, тоже ларинский знакомец, и после радостных криков и приветствий сказал, с невольной грустью обозревая застолье:

– Гидробаза просит лоцмана снять с "Тамани". У них лоцбот винт

потерял. В двенадцать "Тамань" устье проходит.

– Опять лапти на мозги обувают! – возмутился Сеня, который весь

час просуетился – ставил вельбот на якорь, а потом бегал по станции, созывая народ, и только-только присел к законной кружке. В прошлый раз тоже говорили, что в Траяне на мели сидят, а были на Столбах!

– Надо-надо помочь, – сказал Теплов. – Куда денешься?

– Надо-надо! – зло сказал Сеня. Нежданная работа вместо едва наметившихся задушевных бесед, ему совсем не нравилась.

– Если идти, то пора, – заметил радист. – До места минут сорок ходу. Я им добро дал предварительное.

– Ты за себя другой раз расписывайся! Дашь добро – на катер и стрекотай! – раздраженно сказал моторист и встал. – Ну, ладно, порулил я, – добавил он уже спокойным тоном решившегося человека.

– Кто лодку от вельбота назад пригонит? Ты, Жора?

– Мне в рубку надо, уклонился радист.

– Ну, молодые, – обратился он тогда к Гере и Савельеву, – кому не

лень прогуляться?

– Я пойду, – вызвался Савельев, а Гера смолчал.

Ветер надувал Землю, как парус, и она плавно двигалась куда-то, приходилось чаще перебирать ногами, а то могло снести в сторону от тропы на пологом склоне. Когда отвязывали, сталкивали плоскодонку, Савельев вдруг подумал, как бы его не унесло при возвращении,          с лодкой-то ему мало приходилось управляться. Но глянув на качавшийся в тридцати метрах от берега вельбот, усмехнулся – куда ж тут унесет!

Отчалили, лодка, как огромная черная калоша, заваливалась с носа на корму, шлепала днищем по волнам. Савельев сосредоточился и старался грести сильно и ровно, но все ловил себя на промахах и разных некоординированных движениях, это вызывало у него досаду и смущало.

На обратном пути он услышал, как захлопал мотор, и вельбот, роя некрупные волны, пошел к горизонту, за которым должен был встретить "Тамань". Вытаскивая плоскодонку, Савельев напрягся изо всех сил, но она лишь до половины легла своим тяжелым черным телом на гальку, а Сеня просил вытащить полностью. Поэтому, подняв голенища сапог, он вошел в воду и, упершись плечом в корму, резко толкнул лодку.

Она неожиданно легко подалась вперед, а мелкая галька ушла из-под ног, и Савельев во весь рост растянулся в мелкой холодной соленой воде. Она обожгла тело, но он бодро вскочил, быстро привязал лодку и скорей побежал, даже не вылив воду из сапог, наверх, в теплый уютный дом, где в сухости и тепле продолжалось веселье.

На полпути неожиданная догадка поразила его! Он остановился, осторожно сунул руку в карман и достал драгоценный уголок стенгазет "Полярник", чиркнул зажигалкой и в слабом свете подмокшего фитиля увидел три первых цифры телефона – двойку, восьмерку и ноль – и грязное пятно со слабой чернильной каймой на месте остальных.

От досады Савельев сел на валявшийся возле тропы облезлый и продавленный чемодан, брошенный каким-то ликующим отпускником, поджался и опустил голову. Скоро горе обступило его плотным дождем. Вдруг допустив, хотя в нее и не верилось возможность такой потери, он не увидел смысла дальнейшей жизни и с нарастающей уверенностью обнаружил, что все, чем он занимался в самостоятельной своей жизни, было только коротким предисловием к этой случайной, судьбой суженой встрече. И такая мысль не только не удивила, но наоборот, породила убеждение в том, что и все сделанное им в жизни, вся цепь решений и поступков тоже зависели от Надежды, ее незримо присутствовавшим отношением определялось, а иногда и бывало рождено.

После таких мыслей утрата представилась и вовсе чудовищной. А главное, что уж совершенно убивало, делало ноги ватными, а голову неподъёмно тяжелой, была нелепость случившегося.  Ну, как можно было хранить телефонный номер так легкомысленно, зная, где работаешь и день деньской ходишь?! – вдоль реки, стремящейся к устью широчайшими протоками, по обширным болотам левобережья, под дождями, недлинными, но проливными и наконец, рядом с океаном, носящим зловещее и тяжелое имя – Ледовитый!?   Разве трудно было, словно обыкновеннейший коробок спичек, завернуть записку в лоскут полиэтилена? Разве не нужно было переписать номер на запасную бумажку, да сунуть поглубже и надежнее в рюкзак? Запоздалые варианты лезли в голову один за другим, но теперь они ничего не значили и ничего не могли породить, кроме дополнительной досады и горечи.

А потом еще вдобавок, к великому своему огорчению, представил идиотский хохоток Геры, когда тот узнает об утрате, представил столь явственно, словно Гера уже стоял за спиной, смотрел на обрывок и корчился от смеха. Пропасть потери медленно и широко раздвигалась перед Савельевым, и как ни пытался он, рисуя фантастические картины новой случайной встречи, отступить от ее края, удержаться на черной осыпи, она все время устремлялась под ноги.

Просидев минут двадцать или полчаса, Савельев встал: и поплелся в дом. Разговоры там продолжались, вино еще оставалось, но большинство переключилось на черно заваренный чай, крепкий его дух уже господствовал над столом, смешивался с кислым запахом "Столового", легко его перешибая. Только раскрасневшийся Гера, да пришедший в отсутствие Савельева тракторист налегали на терпкие остатки даров солнечной Молдавии.

Савельев попросил у Теплова сухую одежду, переоделся и устроился на углу стола. От радостного настроения его не осталось и следа.

– Чего загрустил, – улыбнулся ему Ларин. – Купание полезно!

Савельев слабо махнул рукой и сморщился.

– Зазноба не пишет, – хохотнул Гера. – Завязала, наверно! Телефончик не пригодится!

– Нет телефона! – вскинулся на него Савельев, как на главного

виновника. И добавил для всех – Размыло. Не видно совсем.

– Ай, тяжелый случай! – покачал головой Гера, стрельнул по всей

кампании пьяненькими глазками и громко пропел:

Мы странно встретились

И странно разошлись…

– Это ерунда-ерунда! – быстро и уверенно сказал Ларин. – Через справку найдешь – две минуты, пять копеек, фамилия, имя, год рождения – и все дела! Нет проблем!

– Неет, – тяжело сказал Савельев, – дохлый номер! Она у тети в Ленинграде будет жить две недели, а потом уедет, неизвестно куда. По распределению. И номер-то теткин!

– Неужели так размыло, что не видать ничего? – спросил тракторист.

Дай-ка! У мумий болезни определяют, а здесь и часа не прошло. Он долго рассматривал клочок, вертел его, как нумизмат стершуюся монету, но тщетно – ничто не выступало на грязноватой бумаге.

Гера подошел, зaглянул через плечо на цифры – двойку, восьмерку и ноль и резюмировал:

– Двадцать восемь – ноль не в нашу пользу!

– Ничего! Как специально! Но в конце, кажись, четверка, – вздохнул тракторист, возвращая обрывок.

– Выход, конечно, имеется! – Гера сместился уже в дверной проем, слюнявил сигарету, глаза его еще веселей блестели. – Три первые цифры есть, остается еще четыре. Набирать подряд со всех нулей до четырех девяток – и все будет в лучшем виде! Через десять тыщ звонков! Ха-ха! Удовольствие, правда, дорогое, – Гера сощурился от дыма, считал, – двести рублей и все двушками! Месяц пахать бесплатно. Но зато – я встретил вас и все такое!.. На, Савельев, двушку – беги звонить! Где здесь телефончик питерский?

И Ларин, и Теплов, и тракторист уже смотрели на Геру строго, а он все скалил и скалил желтые до зеленоватости крупные зубы:

– Не провели еще телефончик к вам, что ли? Придется тогда отложить.

– Да, – серьезно согласился Теплов, – на крайний случай пойдет и такой вариант. Нет такой работы, которую нельзя сделать, дозвонишься!

Гера бы и еще продолжал городить, да слушать его перестали, другие пошли разговоры – о работе, о начальстве базы и разных его ошибках, а Ларин с Тепловым перебирали собратьев не арктическому училищу, кто и где, на каких полярках, базах, в радио­центрах, обсерваториях, на островах, в Арктике и Антарктиде.

Хоть и широко развела грандиозная жизнь стройный курс арктического училища, все еще продолжала существовать дружески крепкая курсантская сцепка, и рассеянные по околополюсным мирам они многое знали о товарищах, это передавалось от одного к другому, и незримая дружеская сеть, хотя и истончилась, растянувшись, но продолжала существовать.

"Эхма, – с облегчением и радостью думал Савельев, разглядывая со своего угла разговорчивое застолье, – как – я сам-то не додумался!  Приеду в Ленинград, двухкопеечных наменяю и вперед! Дозвонюсь, была бы надежда!"  Предложение Геры, реальное, хоть и было в нем ехидство, а особенно поддержка Теплова Савельева немного успокоили. Мир оттаивал, ледник отступил, и когда Валера, взяв гитару, запел знакомую Савельеву прекрасную песню «Надежда – мой компас земной…» стало уж совсем хорошо, горечь осела, как отстоявшаяся взвесь, только осколки потрясения еще путешествовали вместе с кровью и иногда тупо укалывали сердце.

Гера, шутку которого приняли так серьезно, полулежал на кровати, привалившись спиной к стене, неопределенно улыбался, представляя себе, как Савельев будет названивать из стеклянных городских будок. Все не то и, не то – очередь стучит монетками по стеклу, карман оттянут мелочью – десять тысяч двушек, каждая по два грамма – двадцать кило! Рюкзак! Легче на поворотах, может занести. Будет бродить напиханный медью, занимать очереди и звонить, звонить, звонить…  А то попадет в милицию по подозрению во взломе автоматов, откуда, мол, столько двушек?! Забавный мужик! На танцах познакомился, три часа разговоров у клуба и –     трагедь жизни из-за размытого номера!  За неделю три письма на главпочтамт, до востребования накатал, складывает в рюкзак – катера ждет. Любовь с первого взгляда! С первого, да и с последнего: операция-то безнадежная, и чего мужики ее приняли всерьез?

Правда, Теплов выпивши, Ларин промолчал, остальные тоже, а Савельеву дурачку все равно, только брось соломину. Позвонит сотню раз и бросит, сломается корешок, это верняк!

Кампания медленно распадалась, уходили спать перед вахтой и, наконец, остались лишь пришедшие да Теплов. Валера пел высоким голосом разные хорошие песни о любви, жизни, встречах и расставаниях. В голове Савельева все они соединялись в невообразимо прекрасное белое облако. Подсвеченное розовым незаходящим солнцем оно плыло над ледяными полями Арктики к Ленинграду, всесоюзному памятнику архитектуры, прекрасному временному месту жительства Надежды.

Наконец, бросив гитару, Теплов стал устраивать друзей на ночлег. Тут обнаружилось, что Гера, задумчиво понуривший голову на кровати, совсем раскис. Когда его попытались поднять, он начал бормотать что-то невнятное насчет телефонных звонков, пытаясь продолжить полюбившуюся тему, мотал непослушной головой и улыбался.

Скоро ему стало совсем худо от негаданного перепития. Ларин вывел его на улицу, где Гера сразу поскользнулся, упал и вывалялся в желтой глине. Потом в полутемном тамбуре он долго брякал рукомойником, ополаскивал лицо ледяной водой, прижимал к нему мокрые холодные руки и глухо мычал от крутившей незадачливую голову пьяной муторности.

Уложив Геру, Ларин перед тем, как лечь самому, постоял на крыльце, вдыхая влажный черный воздух. Снизу долетал до него шум океана и терпкий ветер. На небе не было звезд, чувствовалось, что над землей совсем низко висят облака, готовые упасть ледяным дождем или мокрым снегом. Он надеялся, что это произойдет ночью, до того, как они двинутся в обратный путь).

Плохой погодой заканчивался его пятый сезон. Четыре года в это время стояла холодная – с ночными заморозками, но сухая погода.

Бледно-голубое небо высоким куполом накрывало тундру, и в любой точке ее необъятных равнин человек казался себе центром гигантского обозримого мира.

 Ныне же все было придавлено облаками и завалено ватными туманами, всюду господствовала сырость, по ночам делившая власть о острым, хоть и не сильным пока холодом.

Потом Ларин подумал о ребятах. Разные какие несмотря на то, что возраст один – золотые восемнадцать. Савельев ему понравился сразу еще на базе, когда пришел устраиваться в партию. И первое впечатление не обмануло – он оказался работящим и упрямым в работе парнем, самостоятельным, не в пример многим сверстникам в дальних теплых городах. Совсем не то, что Гера. Этот, правда, тоже самостоятельный – сам по себе стоит, хлеба с домашним припрятанным салом в каждый        маршрут возьмет, спрячет и никогда не поделится!  На обратном пути поотстанет и съест. Хорошо еще, что Вася Хохлов, отметивший недавно двадцать северных лет, не приметил этой Гериной привычки. Не дай бог при нем куркульничать в экспедиции, Васина прямота и горячность всему побережью известны! Достанется Гере! Разнимать придется и за драку перед начальством отвечать.

Но предвидя стычку, Ларин Гере нужного совета не давал и насчет Васиной вспыльчивости не предостерег, потому что Гера был не из тех, кто словам верит и советам внимает. В лучшем случае будет получше прятать бутерброды да на обратном пути подальше отставать. А после того, как медведь, считай, из-за Гериной жадности – сгущенку – то он от товарищей скрывал в спальнике – изодрал палатку, Ларину даже хотелось, чтоб поскорее выявилось его скупердяйство. Двое суток в отряде еды не было, а Гера свинины, почему-то нетронутой медведем, так и не достал, по ночам, залезши в мешок поглубже, напряженно сопел, старался жевать неслышно и с утробным клекотаньем глотал куски белого cала.

Постояв до легкого озноба, Ларин вернулся в дом. Он улегся в комнате Теплова на кровать вахтенного радиста, Гера храпел здесь на раскладушке, а Савельева Валера устроил в библиотеке на потертом кожаном диване.

Уже усыпляемый легким кружением Савельев представил себе, как он будет искать Надежду, попадать в банки, ателье проката, институты, станции техобслуживания, овощные склады. конторы вторсырья, гастрономы, кассы кинотеатров и Аэрофлота, квартиры, строй участки, метро, гостиницы, квартиры, квартиры, приемные покои и приемные комиссии, управления садов и парков, водопровода и канализации, квартиры, квартиры, квартиры, детские сады, тресты, бани, столовые, вокзалы, квартиры, квартиры, квартиры, квартиры, и, наконец, услышит неповторимый, ну, совершенно неповторимый

голос!..

Ночью в библиотеке сильно дуло от окна, раздавались непонятные скрипы и неясные световые пятна бродили по потолку. Савельев просыпался иногда и почти каждый раз к нему приходило, как в прежние детдомовские годы, щемящее чувство сиротства и неприкаянности, рожденное, видимо, ветром, в котором появился уже свистящий зимний подвыв, или шелестом снега по стеклам, вздрагивавшим от холодных прикосновений. По библиотеке бродила серо­ черная с мутными просветами ночь, в ней явственней слышался запах типографской краски, клея и старых пропыленных страниц. Дикий стыд ожег его где-то в середине ночи, когда, проснувшись, он вспомнил об оставшихся в драной палатке товарищах, и немного успокоило лишь то, что перед уходом он убил камнем утку, да и идти ночью глупо, можно заблудиться или сломать ногу, все может случиться. Ларин старший, он знает! Савельев часто ворочался, пытаясь, как следует, укрыться коротким полушубком, диван скрипел, круглая подушка его была тверда, и шея болела от неудобного положения. Но он считал, что ночь, хотя спалось и неспокойно, прошла хорошо, потому что снизу не пробиралась тундровая сырость, сверху не падали холодные капли, и не было кислого запаха старого собачьего мешка, наверное, десятый сезон гревшего бока менявшимся от сезона к сезону сотрудникам экспедиции.

Уже совсем под утро он вспомнил о вчерашнем своем огорчении и о том, что предстоит сделать для преодоления своей оплошности. Теперь дело со звонками представилось ему более трудным и почему­то уже не было вчерашней уверенности в его безусловном успехе.

Еще раз мысленно себя жестоко укорив и от досады даже помотав со стоном- вздохом сонной головой, Савельев пожалел еще и о том, что и точного названия техникума не спросил у Haдeжды. Потом решил, что надо будет сначала объехать все ленинградские техникумы, сто или двести, сколько есть, до единого. Списки выпускников в каждой канцелярии есть, и тогда все решится, может быть, быстрее и надежнее.

В пять часов загремела на кухне кастрюлями повариха, потянуло сладким дымком, потом затрещало масло на большой сковороде, прилетел аромат горячей тушенки, жаренного лука, крепкой чайной заварки, и показалась совсем домашней и устроенной жизнь Теплова, Сени и остальных.

В восемь часов после завтрака они ушли, получив в низком складе запас продуктов и прихватив с собой две оставшихся бутылки "Столового", для друзей.

День еще не проснулся, точнее, его не видно было за низким небом, тусклое мерцание стояло над тундрой, взбухшей от осенних дождей и ночного снега. Громко чавкали в мокрых мхах сапоги, и звук этот далеко разносился в воздухе, напоенном мелкой моросью.

Лица их от ходьбы разогрелись быстро, тело и ноги пришли в обычное

для начала маршрута легкое состояние. Скоро они спустились на прибрежную полосу, и началась вчерашняя музыка-урчание гальки под сапогами, только море теперь было с левой стороны, да оттягивал Савельеву плечи рюкзак с продовольствием.

__________ 

 Таюрский - псевдоним Александра Якимовича Дегтярёва.

Рассказ был написан в 1964 г. учеником 11 класса средней школы в п. Певек Магаданской области. Опубликован впервые.

Получив аттестат с одними пятерками и золотой медалью, наш автор намеревался отправиться в Москву поступать в Литературный институт. Но судьба распорядилась иначе: он приехал в Ленинград и поступил на исторический факультет Ленгосуниверситета.