Проза

 

 

 

 

Лет двадцать пять тому назад железная дорога была в состоянии глубочайшей астении. 

Да и поезд «Москва – Осташков» всегда считался почему-то неудачным. Видимо, из-за номера: 666.

Впрочем, когда годы спустя заменили номер, дурная его слава, кажется, перекочевала вслед за поездом.

Поезд, по-моему, и по сей день отправляется с Ленинградского вокзала в 16.55, а в Осташков прибывает в 05.15

Идет он почти 11 часов. Останавливается на каждой остановке. Поэтому словосочетание «скорый поезд» из-за вышеописанных условий теряет всякий смысл.

Остановки, типа: Жукопа и Соблаго, - манят своей экзотикой. Но мне туда не надо. Мой конечный пункт назначения – Кувшиново.

Экспозиция такова: жара, июль…

В Кувшиново эта разогретая на газовой грелке сковорода прибывает в три ночи с копейками.

Общий вагон. Шесть человек на четыре места. Окна наглухо закупорены!

Кажется, что из вагона выкачали воздух.

Сказать, что духота жуткая, значит ничего не сказать. Я сразу же покрываюсь испариной, как в сауне. Но от мысли, что в этой газовой камере мне предстоит провести еще одиннадцать часов, меня слегка бросает в дрожь, напоминающую предсмертную судорогу.

Вглядываюсь в лица пассажиров. Бабушка, бабуленция (кажется, она полжизни или более того провела в таких поездах и поэтому относится к происходящему философски), моя соседка, говорит, чтобы я сказал спасибо, что поезд ночной. Днем поезд напоминает ад, где грешников за их грехи черти жарят на сковородке, а потом едят с грибами.

Я едва успеваю сказать «спасибо», как под Торжком входят еще четверо. И нас становится по 8 человек на 4 места. То есть по два человекоместа на одно месточеловека.

Единственная отдушина – окно, открытое насупротив тамбура проводницы, наглухо заткнуто, словно бутылочное горлышко пробкой, головами пассажиров.

Проводница спит на ходу. Ей все и давно по барабану. Он, словно бы сама попала сюда случайно, шла мимо, дай, думаю, зайду!

Зашла и уснула!

Иногда, впрочем, она открывает глаза, но – не просыпается. И смотрит своим лунатическим и каким-то колдовским взглядом куда-то вдаль, сквозь стены вагона.

- А что ж так, уважаемая, - спрашиваю я ее, когда она просыпается и выходит в коридор - зевнуть, - у вас тут дышать нечем?

- А вот так, вентиляция не работает, отвечает она, окна не открываются. Потому что никому это сегодня не нужно…

В дискуссию с ней ступать так же бесполезно, как пинать ногами фонарный столб.

Она смотрит на меня с нежным материнским участием доброй Бабы Яги из русской сказки: залезай, добрый молодец, в печку и не выкобенивайся!

И я понимаю, что железную дорогу выдумали не для того бы по ней передвигаться в разных направлениях, а чтобы пассажиры проходили различные испытания и искусы.

Мы едем в коммунизм!

Одни, прошедшие эти испытания, идут работать в какую-нибудь диверсионную школу выживания для засылки в глубокий тыл врага (недаром железную дорогу курировал в свое время Железный Феликс). Другие, пережив момент истины: глаза миролюбиво облизывающейся суки-боксера на соседней полке; бесконечную очередь в туалет с непременной общественницей из числа колоритных пассажирок, перегораживающих своим телом вагон, словно плотина бурную реку; едущих за пьяным туманом не то рыбаков, не то грибников, не то бандитов, не то просто алкоголиков, привыкших закусывать самогон свежим лесным воздухом, с непременным полуночным волчьим воем под гитару; кислого запаха немытой человечины и прочего, - понимают: жизнь прожить – не поле перейти.

И все же искусство пассажира, в частности меня, состоит не в том, чтобы выжить, несмотря ни на что, - помереть, как говорится, мы всегда успеем. Главное, успеть выйти на своей остановке в три часа ночи.

В Кувшиново.

Поскольку проводница обещала меня разбудить. А если обещала, то обязательно забудет!

И поэтому я сплю беспокойным сном утопленника, которого зацепили багром, но еще не вытащили.  

И проводница, видимо, спит, как русалка с открытыми глазами.

И мы едем долго, иногда кажется, что всю жизнь, в Пузаково поезд стоит целую вечность. Вагон погружается в сумеречный храп.

Проводница тоже спит мирным сном.

И все же в начале третьего я скорее почуял, чем понял: пора.

Так чует зверь весну или свой кончину. 

Я успел выйти совершенно случайно, внезапно очнувшись и увидев, как к выходу движется, словно поршень, могучая тетка с сумками, она перегораживала собой вечером все подходы и подлеты к туалету.

Бисер пота на ее могучей шее сверкал перламутром. В спертом воздухе висел топор.   

И я, не проснувшись, пошел за ней. Проснулся уже на пустой платформе.  

Кувшиново встретило меня свежим ветерком!

Я вышел из поезда в темную ночь и почувствовал, что русского человека вот так голыми руками не возьмешь. Его не заморишь, не убьешь, и не съешь с чебуреками.

Но главное не это. Главное, что я приехал туда, куда хотел.

В коммунизм!