Проза

 

            Пригородная электричка «Москва-Петушки» встречает тебя завсегда, как родного. Здесь ничего не изменилось за год. И не изменится. А если изменится, то изменения надо будет срочно отменить. 

           Народ верен традициям. И это вселяет оптимизм!

           Помню плакат в Петушках возле рынка: «Картонажники смотрят в будущее с оптимизмом».

           На картонажной фабрике всегда работал умственно неполноценный контингент. Какое там будущее? Видимо, как и у всех нас в эпоху застоя, светлое!

По вагону, в котором пахнет шаурмой, одеколоном «Шанель №5», купленным у цыган с рук, шастают торговцы всяческим остро-ненужным хламом. Дядечка по имени Адымыч с унылым видом конферансье в длинном концерте призывает купить зубные щетки:

– Дешевле не будет! 10 рублей – не вечно. Завтра будет только дороже. Как билет в автобус, сел и двадцатки, как не бывало, антикризисные цены…

         Закемарившая было публика просыпается и скупает дешевые щетки: дешевле не будет, кризис, дефолт, елки-палки.

         Адамыч помнит Черненку, революцию, царя освободителя, черта лысого, он торговал на Трубе рыбками, сомиками, пираньями и маленькими непальскими крокодильчиками плечом к плечу с Мишей Кононовым. Вместе с Мишей пили спирт «Рояль». Нестор Северов хмелел быстро.

        На «Серпе» сольный выход Адамыча превращается концерт по заявкам. Кричит он, как рижский транзистор. Ламповый!

        У Адамыча своя клиентура: Ткачиха, Повариха, Сватья баба Бабариха.

        Ткачиха в чалме пилит до Храпунова, Повариха – крупитчая, крупная – до Дрезны, у ей там дача – будка собачья. Сватья в рейтузах учкудук три полоски – та до Усаду уселася.

        У Адамыча есть такой механизм, он положительно влияет на женщин в старости. Они вспоминают, всплакнув, застой, и покупают разный вагонный отстой от Адымыча.

        Профит Адамыча – старушечья ностальгия.

        Далее в программе – старушка с большой с оттопыренными, как у старой коровы, боками в синюю полоску хозяйственной сумкой. Она проходит вдоль вагона электрички, неся на потраченном молью воротнике пальто свое лицо с одним из выражений налогового инспектора, почуявшего сокрытие доходов от налогообложения. Но вид граждан в вагоне, ни вагона в целом ее не устраивает. Вывод ее безутешен:

-    Все подчесали!

      Мне становится неловко за своих бесчувственных попутчиков. Но еще больше за себя. За свою пассивность, которая на деле обернулась соучастием в каком-то групповом безобразии, омрачившем настроение доброй пожилой женщины.

      Но вскорости на авансцене появляется существо в сером свитере грубой вязки, заправленном в тренировочные штаны – с пузярями на коленях, с острыми проворными глазками и растрепанной, словно мочалка, бородой. Существо терзает похмелье.

            За его согбенной спиной холщовый мешок. Если бы я был режиссером, то обязательно использовал это удивительно пронзительное и мятое лицо в качестве одной из возможных метаморфоз Гамлета в современной действительности.

             Он тоже находится в каком-то постоянном и не менее мучительном, чем принц датский, поиске. Но в отличие от меланхоличного принца, поиски моего персонажа, увенчаны успехом. Поравнявшись со мной, он падает на колени, и кланяется мне в ноги.

              Нутром я понимаю, что это спектакль, но, как и все любители, теряюсь. Так как режиссер забыл мне рассказать о моем новом амплуа. И, кстати, где эта сволочь, режиссер? Сбежала?

              Полвагона, отрешившиеся от спячки, становятся зрителями, точно такими же, каким был и я всего мгновение назад. Эпизод тянется бесконечно долго. По крайней мере, мне так кажется.

               Я пробую улыбнуться. Но лучше бы я этого не делал. Так как на лицах зрительного зала я читаю сожаление и сочувствие. Этого еще только не хватало!

Однако прежде, чем я успеваю осерчать, пауза в спектакле прерывается самым неожиданным и беспардонным образом.

               Гамлет поднимается с колен, победоносно, как знамя, вздымая надо собою пустую бутылку из-под пива.

               Сцена во дворце, со смиренным поклоном перед моим царственным величием оборачивается фарсом. Никакой я не халиф на час. И вообще вкус у меня вполне банальный, если не сказать – жлобский. Оказывается, я (ведь это под моими ногами бутылка-то) пью пиво “Охота”.

               Всеобщий интерес к моей персоне угасает стремительно, как спичка. Точно так же, как и возник. Разочарованность на лицах быстро уступает место прежней спячке.

               У Павловского Посада снова на арене цирка Адамыч, у него в руках платки. Те или не те самые, но главное, что Адамыч заговорщицким шепотком сообщает ценные сведения о текстильном производстве в России до царя Гороха.

                Платки скупают на корню.

                Следующий номер: выход дядечки в плащ-палатке, под пологом которой скрывается торговый центр. Здесь крючки на крокодила, транзисторы, монеты, медали, значки, разводные ключи, отмычки, видеокассеты, аудио, Кай Метов, газеты ЗОЖ, журналы, гаубица, пулемет «Максим» с тачанкой и самоходная установка.

                Этот тип похож на Адымыча, как Нельсон на Кутузова. Возможно, они родственники.

                Плащ-палатка кривой на один глаз, и словно подмигивает им: купи, мол!

                Следующий разносчик предлагает книгу о том, как быстро поправить свое пошатнувшееся за зиму здоровье. Народная энциклопедия медицины. На лотках – 500, у него всего за 250 рублей. Ага, а вот и рецептик в качестве бонуса.

Итак, для того, чтобы не волноваться и начать жить по-новому, надо натолочь какой-то дряни, то ли корня, то ли ореха, добавить стрихнина, замешать все это дело на слюне, подогреть, добавить спирта, дать настояться и потирать ушибленное место. Внутрь тоже можно принимать, но только натощак.

                Обязательно воспользуюсь рецептурой, когда доберусь до места назначения. Причем, постараюсь процесс приготовления свести к минимуму: откупорю пробку и в позе горниста волью в себя огненной воды.

               Я ведь в Петушки еду, по следам Венички Ерофеева, или, как его ласково называют в Петушках, Ерофеича.

               Ерофеич, Черненко, я бы хотел, чтобы была остановка Константин Устиныч.

               Я бы на ней сошел бы, как сходят с ума, тихо и безвольно с блуждающей улыбкой, а там трава по пояс и хорошо с былым наедине, бродить в полях ничем, ничем не беспокоясь, по васильковой синей тишине...

              На дальней станции сойду, а электричка, как былое, умчится в непроглядную даль. И ничего ведь не осталось: ни Адамыча ни Сватьи, ни Поварихи, ни всего этого пестрого цирка-шапито 90-х, – народ сидит, угрюмо уткнувшись в гаджет.

              Тоска да печаль!