Проза

Я во многом, почти во всём, был абсолютно обычным мальчиком. Но было ли что-то по-настоящему необычное в моей жизни? Да, было. И это (помимо врождённого чувства превосходства) действительно рождало у меня в душе чувство некоторой исключительности. Что же это была за особенность?

У всех детей моего возраста были дачи. У кого – покосившаяся старая избушка на отшибе планеты, у кого – бревенчатые хоромы в стиле купеческих дворов. У всех разные, короче. А у меня была дача в Сербии! Как так получилось, я не знаю до сих пор, и никто мне уже не объяснит. Но это точно было связано с дедом, у которого имелись югославские корни.

По рассказам матери я знал, что дед регулярно посещал страны соцблока в годы молодости. У него были польские костюмы, чехословацкая обувь, машина с двигателем фиат, в конце концов! Ну и то ли от сестры, то ли от тётки ему ещё достался домик в Сербии, всего в часе езды от Белграда в городке Младеновац.

Я точно не знаю, принадлежала ли дача именно моему деду или то была дача его сестёр, но в любом случае, начиная с десяти лет, я проводил половину лета в маленьком и живописном сербском городке.

Это было начало нулевых, совсем немного времени прошло после бомбардировок Белграда. Как скрежетал зубами дед, когда ежедневно читал хронику бомбёжек. Помню споры и крики моего дедушки с кем-то по телефону этому поводу. Всегда тихий, спокойный и смиренный дедушка бушевал, собирался ехать в Сербию, чтобы воевать с НАТО. Первый и единственный раз я увидел, как бабушка не перечит ему, не подавляет его, а покорно молчит, пока он выливает свою нашедшую лазейку ярость на абстрактные американские войска. Конечно, он никуда не поехал. Но его безмолвная невыраженная скорбь стоила ему, пожалуй, многих лет здоровья. С тех самых пор дед начал сдавать.

На дачу я ездил с бабушкой на поезде Москва – Белград, через Венгрию. Дорога занимала более двух суток. И только один раз, уже на мой последний, четвёртый, год, после которого я перестал ездить туда, мы полетели в Белград на ТУ-154 из Москвы, куда всё равно добирались на поезде.

Моё сербское лето – одно из самых светлых пятен моей жизни. Я приезжал туда сразу после школы. Дача была мне любима, и дорога – через массу станций, городов и стран. И пусть дорога туда проходила в жарком, тесном, душном и прокуренном плацкарте, в котором бабушка всегда покупала мне нижнюю, а себе верхнюю полку, я был счастлив. Мы пересекали Беларусь, где покупали колбасу и драники, пересекали Украину, где соседи угощали меня «таранькой», а дальше шла почти Европа – Венгрия и Сербия.

Чем ближе мы подбирались к Сербии, тем беднее оставались люди в вагонах, и тем жарче становилось за окном.

Бабушка десятки часов проводила за разговорами с крупными и мощными сербскими черноглазыми мужчинами, которые ехали домой после сезонной работы в России. Они делали вид, что слушали её, и я на всю жизнь запомнил, как эти, достаточно суровые и где-то грубые на внешность мужчины из чувства уважения к русской женщине и из-за того энергетического напора, который она выражала, ехали и кивали ей, делая вид, что понимают всё, о чём она говорит.

– Бабушка, они же не понимают, ты что – не видишь? – произнёс я как-то в перерыве между её тирадами, когда сербы в очередной раз вышли покурить.

– Как это не понимают? – удивлённо и даже возмущённо вопросила она. – Не понимали бы, так и сказали бы! Всё они понимают… Потому и молчат!

Домик, где мы жили, был небольшим, каменным, с характерной черепичной крышей кирпичного цвета. Деревянная тяжёлая и немного кривая дверь почти никогда не закрывалась, а путь в дом преграждало только тонкое ситцевое покрывало, которое защищало его от редких глупых и сонных мух, что, спасаясь от жары, искали местечко попрохладнее.

Я приезжал в начале лета и заставал всё то, что даёт летний урожай, – от ранней клубники и персиков до сочных, мясистых и экстремально сладких арбузов, которые созревали ко второй половине июля.

Через два дома от нашего одноэтажного домика с двумя спальнями и кухней, где жили я, бабушка и сестра деда, жила сербская девочка моего возраста – Милица. Мы познакомились на второй день моего приезда. Милица просто пришла утром и стала громко стучать в калитку, а когда я открыл, спросила:

– Здраво! Хочешь да се играмо?

Я не сразу нашёлся, что ответить.

– Зовём се Милица.

Она была старше меня на год, но ниже ростом. Со светло-каштановыми кудрявыми волосами, большими глазами и маленьким носом. И немного походила на обезьянку из-за слегка торчавших ушей.

В общем, детским умом я сообразил, чего Милица хочет, и мы пошли играть в футбол, а потом в вышибалу. Разошлись только в самое пекло, ближе к полудню.

Дальше всё своё время я проводил с ней. Мы даже создали наш общий сербско-русский язык. Например, я называл мяч – лопатой (на сербском он – лопта) и упивался чуть ли не предобморочным состоянием бабушки, когда говорил ей, что ударил Милицу лопатой. Всегда прыскал, когда при бабушке просил у её мамы пива (в сербском пиво – это любое питьё, обычно – вода), а Милица, если обижалась, называла меня при бабушке «красавец» (что было немного оскорбительно для мальчиков, потому что означило это нечто вроде «принцесска в мальчиковом обличии»), а бабушка таяла:

– Ты смотри, девочка какая хорошая, Костик! Может быть, дальше у вас что-то получится.

Как же я ненавидел это её «Костик»! Это было даже хуже, чем «Костя».

Бабушка общалась с многочисленными сербскими соседками через сестру моего деда. Благо часть соседок из-за социалистического наследства знала русский, но бабушке всё равно было сложно рассказывать им, как на самом деле правильно выращивать кабачки.

Вообще у бабушки с дедушкой была дача и в России. Лишь потом я узнал, что меня специально увозили как можно дальше, чтобы я не участвовал в разборках родителей, а ещё потому, что сестра дедушки была готова принять меня на лето, чтобы помочь всей моей семье. Но мне так понравилось, что потом эти поездки стали своего рода традицией.

На третье лето, в которое я оказался в Младеноваце, Милица уже не зашла ко мне, потому я в первый же день пошёл к её дому сам. Но открыла мне уже другая девочка, не та, какой я её помнил, – выше меня, с чёрными подкрашенными бровями и откровенно наметившимися женскими признаками. Её губы и ресницы тоже были накрашены.

– Привет! Пойдёшь гулять? – спросил я Милицу, изобразив пальцами идущего человечка.

– Чао! Ок, чекай.

В первые минуты с ней мне было уже не так комфортно, но совсем скоро мы снова попритёрлись друг к другу и расслабились. Вечером её пригласил к себе главный парень на деревне, и Милица взяла меня с собой.

По двухэтажному каменному дому этого парня, который мне тогда показался «хоромами», слонялись рослые сербские подростки, выглядящие для меня как взрослые. В разгар вечеринки Милица завела меня в одну из комнат, выключила свет и сказала:

– Затвори очи!

Я закрыл глаза, и она поцеловала меня горячими спелыми губами. Для меня это было очень неожиданно, очень откровенно, очень чувственно и как будто неорганично и мне, и моему возрасту, но я возрадовался этому. Хотя в душе я был ещё совсем ребёнком, что-то в тот момент внутри меня глубоко изменилось.

Всё лето мы провели в противоречивых чувствах. Уже не как дети. Мы целовались по углам, валялись и обнимались на полях гористого Младеноваца.

А на четвёртое лето я увиделся с Милицей только раз, который стал последним. Мне было пятнадцать. Я постучался к ней, никого не было. В другие дни я тоже её не заставал, иногда только слышал какие-то голоса со стороны её дома и рёв мотоцикла.

Всё лето я пробыл в основном один: или читал книги на небольшой веранде у домика, или просто слонялся по горам, где мы с Милицей гуляли год назад. Сочинял стихи и воображал себя древнегреческим философом, – всё-таки на Балканах, среди обветшалых, но благородных каменных домов с виноградными лозами на изгородях и зелёными горами на горизонте легко представить себя где-то в Греции у побережья Ликея.

Одним вечером сквозь нашу ограду я увидел, как какой-то парень привёз Милицу на мотоцикле к дому. Выйдя на улицу, я подошёл к ним. Она что-то щебетала этому парню, а увидев меня, отвернулась и продолжила разговор.

Милица выглядела уже совсем как взрослая девушка: высокая, в кожаных, несмотря на духоту, брюках, с собранными волосами и заметной округлостью груди под блузой.

– Здраво, Милица! – крикнул я, отчасти переступая через себя и подавляя гордость. Но она лишь снова повернулась, кивнула и наклонилась к уху парня, который стоял ко мне спиной и в шлеме.

– Ладно… – как можно драматичнее, громче и выразительнее крикнул я. – Всего хорошего!

Она вновь обернулась. Яркая, с красными губами и мотоциклетным шлемом за пазухой, Милица выглядела почти как Меган Фокс. Я сверлил её взглядом, полным разочарования и обиды. Но мне не было больно. Я понимал, что она и так дала мне очень много.

На сей раз я отвернулся первым, когда Милица ещё смотрела на меня, и пошёл обратно к домику, который стоял на небольшом холме, а вдали простиралась грибница серых каменных домов с черепичными крышами цвета кирпича.