Проза

Ольга, наголо остриженная после тифа, в туго повязанном платочке, приходила навещать брата Алешу, соседа Яниса по палате.

 

 

На вопросы Ольги, как ему было там, признался: на фронте ему было плохо. А Алексей снова и снова расспрашивал про газовую атаку и про то, что чувствовал он, заживо похороненный в окопе.

 

Ольга больше молчала, пристально вглядываясь в его лицо.

– А седина у вас откуда? После той атаки?

– Нет, Оленька, вы ошибаетесь. Ну никакой из меня герой! Это у меня наследственное – по мужской линии передается. И к моему военному опыту отношения не имеет. Вы разочарованы?

 

Алексей Синеоков – высокий, сероглазый – всегда в центре внимания сестер милосердия. Уже на третий день он знал всех по имени и каждую перевязку, даже бледнея от боли, завершал веселым: «Позвольте вашу ручку, мадемуазель! Премного благодарны!»

Ранение тяжелое – лежать долго. Сестры шептались, поглядывая на него, и, нарушая очередность, приходили лишний раз оправить кровать или промокнуть ему лоб. Да и Янис благословлял судьбу за такое соседство.

 

Договорились не касаться войны. И говорили о ней каждый день. Но никогда Алексей не узнает про выстрелы поверх голов... Признайся Янис в этом – дружба закончилась бы навсегда. Спорили полушепотом – на всякий случай.

– Алёша, хоть убей, не пойму я, что за «национальные интересы»? В чем смысл этой бойни? Представь французского крестьянина или немца-рабочего. Зачем им война? Да и у вас в России…

Помню призыв в Латвии: сутки в товарняке – и ты в окопе. И хорошо, если живым. А Гейдельберг? Это же вторая родина... Мои профессора сейчас в окопах. И приятель мой Клаус – тоже там. По ту сторону…

 

Алексей после этих слов мрачнел и чаще отмалчивался. Но иногда, с трудом подбирая слова, отвечал.

– Эх... не нашего ума это дело. Моя жизнь с войной повенчана, с защитой отечества, уж прости за высокий штиль. Приказали идти – иду.

Давай не будем об этом. С одной стороны – твоя правда. С другой – мой долг. Прости, дружище.

Но здесь, в этом цветнике, у нас есть темы поважнее! А вот и Настюша пришла. А у меня как раз подушка сбилась. Да и лоб требует очередного компресса. А главное, вашей ручки, дорогая!

 

Оленька была намного моложе брата – небольшого роста, по-крестьянски плотная, домовитая и молчаливая. Пришла ли она или ушла, никто не замечал. Изучала она на Бестужевских курсах римское право и еще до войны начала учить немецкий язык.

Римское право Яниса смущало, как tabula rasa, а вот немецкий язык порадовал. Так что появилась возможность шепотом, отойдя в сторонку, чтобы никто не заподозрил в них немецких шпионов, говорить «на языке Шиллера и Гёте».

 

На Пасху Ольга привела подругу – поздравлять раненых с Великим праздником Воскресения Господня.

– Христос воскресе, господа!

– Нет, нет, дорогая барышня, сначала ко мне! Я – тяжелый. Могу не дожить!

София повернулась к Алексею.

– Христос воскресе!

– Воистину воскресе! Мы с вами обязаны троекратным русским поцелуем похристосоваться!

– Я не русская...

– Вы цыганка. Вас похитили разбойники и вырастили у себя. А сегодня за маленькие разбойничьи подвиги вам разрешили навестить раненых в нашем лазарете. Чтоб нам всем теперь плохо спалось. А про аппетит я даже не говорю!

– Алеша, прекрати свои шуточки. Софи, не обращай внимания, он у нас такой озорник! Господа, разрешите вам представить мою подругу. Знакомьтесь: княжна София Геловани, гордость наших Бестужевских курсов.

Возникла пауза. Взгляды раненых сошлись на темноволосой девушке с розовой корзиночкой в руке. София улыбалась, прикладывая узкую ладонь к пылающей щеке.

 

Штабс-капитан Озеров, придерживая края рубахи на горле, басом прогудел: «Пичужка ты наша, ну что за красавица!»

 

Зарецкий, единственный из всех ходячий, уже стоял во фрунт. Он успел накинуть на плечи китель и теперь щеголял выправкой, будто принимал парад.

– «Княжна, окажите честь старику… не обойдите вниманием!» –Капитан Поспелов протянул руки перед собой. Он улыбался. Верхняя часть его лица была забинтована.

– Следующая мазурка – за мной! Запишите, пожалуйста, в свою книжечку: поручик Катаев, собственной персоной. Вот поправлюсь и обязательно приглашу вас на танец в Дворянском собрании. По рукам?

 

София каждому кивала в ответ. К Поспелову она подошла прежде других. Наклонившись, трижды поцеловала его в забинтованный лоб и вложила в его руку пасхальное яйцо из корзиночки.

В палате стоял густой лазаретный запах йода и мужских тел. Янис к нему уже притерпелся и научился не замечать, но сейчас вдруг почувствовал.

 

Алексей по-детски натянул одеяло до подбородка. Он замолчал. И Янис опасался, что уже навсегда.

– Христос воскресе, Алексей Матвеевич!

– Воистину воскресе, княжна!

Они поцеловались. София покачнулась и, теряя равновесие, оперлась о плечо Алексея.

Сестра милосердия охнула: ладонь Софии легла на свежий шов.

– Простите, ради бога! Вам больно?

– Вовсе нет, княжна! Благодарю вас…

– За что?

– За то, что вы пришли. Откуда вы знаете мое отчество?

– Ваша сестра – моя подруга. И если она Матвеевна, догадаться не сложно… Я и фамилию вашу знаю!

 

На Алексея было больно смотреть.

Княжна обошла всех шестерых. И каждому, вручая пасхальное яйцо, сказала что-то ласковое.

Зарецкий уже поприветствовал дам стоя. Но теперь он снова молодцевато щелкнул шпорами, с превосходством посмотрев на тех, кто лежал. А после ритуального трехкратного поцелуя еще и «приложился к ручке». Княжна тихо рассмеялась, с удовольствием простив ему эту вольность.

 

Последним был Янис. Ах, как давно он не целовался с девушками – хотя бы так, на Пасху. Да и целовался ли?

 – Княжна София, я лютеранин, наша Пасха уже прошла.

– Мы все равно с вами похристосуемся. Господь един. Как вас зовут?

– Янис… Ян!

 

Может быть, так пахнут волосы девушки, а может, – неведомые ему цветы в Грузии. Или это аромат горного ручья, бегущего по камням…

Шелест шелка, шелк щеки…

Голова кружилась.

 

Было еще много поздравлений, подарков, поцелуев и стука женских каблучков. К вечеру все угомонились. Впереди – праздничное чаепитие с подаренными куличами и творожной пасхой.

Уже зазвенели ложечки в стаканах и на тумбочках появились тарелки и салфетки. Запахло ванилью и свежезаваренным чаем.

Янис чему-то улыбался.

Алексей молчал.

 

На следующий вечер он заговорил:

– Почему она не приходит? Она же обещала…

– Кто, Алеша?

Пауза. На выдохе:

– Ольга…

– Но она приходила! Кажется, тебя больше интересует другая девушка?

– Ян, пожалуйста, оставь этот ёрнический тон! И никогда больше не говори со мной подобным образом!

 

 

Хотелось подразнить Алексея: не все же ему быть любимцем женщин. Пока Янису мешал русский язык – еще не все светские шуточки он понимал. А вот крепкие русские выражения – с первого дня службы в армии.

Но раненый зверь опасен, тем более, когда рана глубокая. За легким, веселым обхождением Алексея проступал крутой нрав. «Я из мужиков», – любил он говорить про себя, хотя был уже дворянин.[1]

Янис знал, что его отец выбился из нищеты и разбогател на льне. Отсюда и Юнкерское училище, и Бестужевские курсы.

 

Объяснять Ольге ничего не пришлось.

– Конечно, Янис, Софи придет. Не знаю только – к вам или к брату…

– Оленька, не шутите так! Я уже пошутил – больше не хочется.

– Да… вот и довелось мне увидеть, как наш Алешка влюбился! Вот бы в меня кто так… А вам, Янис, придется спящим притвориться, если что.

– Я ширмой отгорожусь, и сестры скажут, что меня нельзя беспокоить.

– А она заглянет за ширму!

– А я закрою глаза.

– А она вас поцелует!

– А я… а я…

– Если она вас не поцелует, это могу сделать я. Вы не против?

– Помилуйте, Оленька! Буду счастлив!

 

Ольга приходила каждый вечер, а Софии все не было. Алексей, в основном, молчал, но при любом стуке в дверь резко отрывал голову от подушки. Потом, морщась от боли, отворачивался к стене.

 

– Алеша, она придет! Не переживай ты так, пожалуйста!

– Ты ничего не понимаешь. Ничего! Рядом с ней я не то, что лежать, я стоять не смею! Она княжна. А я мужик сиволапый.

– Ты герой войны, у тебя «Георгий»! И уже штабс-капитан!

– Все не то ты говоришь. Она в Петербурге родилась, на балах танцевала. А я – в Вязниках[2] рос. Она стихи наизусть читает, Гайдна слушает, а я – команды на плацу. И матерщину в казармах.

Господи, зачем я встретил этого ангела? Ты, часом, не влюблен в нее? Ян, скажи лучше сразу. Я тебя убью, если что. Понятно?

– Понятно… Я чаем из-за тебя поперхнулся. Не смеши меня, пожалуйста!

 

– Оля, как наш план? Будем спасать нашего тяжелораненого?

– Придет. В воскресенье после поздней обедни.

– Ну все, готовлю ширму.

– Янис, вы так самоуверенны! А вдруг она к Алексею придет?

– Ну что же… это прекрасно… Значит, нашей дружбе ничего не угрожает…

– Так вы не влюблены в нее? Хотите, принесу вам сельтерской? Или клюквенный морс? Сестра Елена уже предлагает его в третьей палате… Он чудесный!

 

Через пару недель Алексей оттаял: София стала частым гостем в их палате.

Теперь его больше всего интересовал собственный вид: выбритые щеки, мужской одеколон, свежие рубашки.

И обязательно томик Ахматовой на тумбочке. Он уже знал, что София слушает ее в «Собаке»[3] и знает «Чётки»[4] наизусть.

Его Георгий был приколот к кителю. Китель висел на спинке кровати. Она не могла не заметить.

 

– Прости меня, дружище… Я был неправ.

 

 

Они приходили вдвоем. София подходила к Янису, здоровалась, слегка касаясь его ладони. Потом присаживалась у койки Алексея. А Ольга садилась рядом с Янисом. Алексей, заметно поглупевший от счастья, шептался с Софией и пытался читать ей наизусть Ахматову.

Янис с Ольгой обсуждали немецких романтиков, императив Канта и наперебой восхищались замком Нойшванштайн в Баварии.

 

– А орган в Домском соборе вы слушали?

– Конечно. У нас в Риге много таких мест, церковь Святого Петра, например. И Реформатская церковь.

– А Баха там играют?

– Обязательно. А что у вас любимое из Баха?

– Любимое-любимое?

– Пусть будет так…

– «Страсти по Матфею».

– Скрипка или орган?

– Они разные. Но говорят об одном.

– О чем же, Оленька?

– О любви… О божественной любви.

– Но там и предательство, и суд, и Голгофа…

– Все равно о любви. От него отрекаются, его предают. А он любит…

 

Янис улыбнулся.

– Ну вот, уже и губки дрожат… Что так?

Молчание. Сдвинутые брови. Сплетенные у подбородка пальцы.

– Я часто думаю об этом. Бах – это Бог. А Бог – это любовь. Бах пишет музыку о божественной любви, но сам отходит в тень: «Музыка была создана Богом для славы имени Его и успокоения человеческой души». Это его слова.

– Да вы философ… Для молодой девушки это не совсем обычно.

Он прикрыл глаза и на минуту замолчал.

 

 

– Ян, как мужчина мужчине: никому и никогда. Идет?

– Алеша, конечно! Да что случилось, что за тайны?

– Софи назвала меня «сероглазый король»… Наизусть можешь? Эх ты, философ… Давай я.

 

 

Слава тебе, безысходная боль!

Умер вчера сероглазый король.

Вечер осенний был душен и ал,

Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

«Знаешь, с охоты его принесли,

Тело у старого дуба нашли.

Жаль королеву. Такой молодой!..

За ночь одну она стала седой».

Трубку свою на камине нашёл

И на работу ночную ушёл.

Дочку мою я сейчас разбужу,

В серые глазки её погляжу.

А за окном шелестят тополя:

«Нет на земле твоего короля...»

 

– Что-то очень грустно. Не дай бог…

– Все верно: мне же скоро опять на фронт. Про дочку понял? Мы с ней теперь этим стихотворением обручены…

– Это она тебе сказала?

– Нет…

Проклятье… Я здесь, как в оковах, двинуться не могу. А она по вечерам в «Собаке». А там – поэты, актеры, знаменитости…

Знаешь, что я нашел в ее книжке? Это хуже пулевого. Отчеркнула карандашом две строчки. Всего две!

Вот:

А та, что сейчас танцует,

непременно будет в аду.

 

Она ревнует! Понимаешь? Ревнует! А я бревном лежу здесь. Я убью его.

– Алеша! Опять ты за свое … То меня убивать собрался, теперь – неизвестно кого. Это же из «Бражников». Помилуй, мне просто смешно!

– Это тебе смешно. А мне – мука смертная… Когда она придет? А вдруг уже не придет?

 

Алексей дружбу сестры со своим новым другом одобрял всей душой. Яниса в армию уже не призовут, человек он порядочный, получил образование в Германии. И нужно ли ему сейчас возвращаться на родину, в многострадальную Латвию? А в их большом доме в Вязниках, места всем хватит!

 

Конечно, портит дело вероисповедание и латышский акцент будущего зятя. Но это дело поправимое: лютеране – тоже христиане. Как-нибудь уломают отца. Или же, в конце концов, Янис человек современный… православие принять – тоже выход...

Алексей надеялся. Янис думал. Узел затягивался все туже. Наконец, Алексей прямо сказал ему о своем желании видеть их вместе:

«Мы будем очень рады за вас!»

 

 

– Алексей, я обязан тебе, как старшему, напомнить: Ольга станет женой калеки. Вы готовы?

– Мы готовы!

 

Вскоре Яниса выписали из лазарета.

На прощание собрались в палате. Ольга принесла домашнюю шарлотку, София – шоколад Эйнем в шелковой упаковке.

Янис смотрел на знакомые лица на соседних койках: Слобода, Зарецкий, Поспелов, Катаев и, наконец, Алексей.

За это время они породнились – общей болью, общими заботами, разговорами за вечерним чаем, письмами от родных, которые часто зачитывали вслух.

Утренний обход, нагоняй за курение от дежурного врача, сестры – Елена, Катерина, хохотушка Настенька ... Строгая Мария Александровна…

 

При выписке из госпиталя полагалось радоваться. У него это не получалось.

Прошлая жизнь заканчивалась.

Новая – еще не началась…

 

---