Проза

 

 

 

      – Дедушка, ну, когда ты меня на рыбалку возьмешь?! Я уже и удочку срезал и червей два раза накопал, а ты все не берешь! Только обещаешься! – капризничал, чтобы не есть кашу, шестилетний Павлик.

      – Когда же это я тебе обещал? – поддразнил его дед.

      – Ну, дедушка! Забыл? Короткая у тебя память, как я посмотрю! – подражая кому-то из взрослых, Павлик оценивающе посмотрел на деда: мол, можно ли верить этому человеку?

      Он совсем забыл, что так не раз говорил и смотрел на него сам дед, дядя Егор, как все его звали.

      – Ты молоко, молоко допивай, да спать ложись! – заступилась за деда бабушка. – Разговорчивый больно стал! Да ты и кашу еще не съел!

      – Вон, Вовочку и то дедушка берет с собой, а ему всего пять лет, а ты меня не можешь взять! – Павлик хотел добавить: жадина, но вовремя сдержался.

      – А тебе сколько?

      – Шесть, – сказал Павлик и добавил: – недавно будет. Ну, дедушка!

      – Ну, возьми ты его, Христа ради! Ведь не отвяжется заноза! Как чего захочет, так и будет, так и будет скулить, – уже поддержала внука Романовна, и про себя подумала: что стар, что млад.

      «Бабушка хорошая!» – чуть не крикнул Павлик и сразу выпил не отрываясь все молоко, так что оно даже под воротник потекло.

      Дядя Егор прокашлялся и сделал сердитое лицо:

      – Я и стал тебя в субботу будить, а ты что? – спросил он, и Павлик сразу догадался, что дедушка его на рыбалку возьмет: раз ругает – значит возьмет!

      – А ты ногой меня! Опять захотелось?!

      – Я не знал, что это ты! – Павлик знал, но сказал так, чтоб польстить деду. Дед это понял.

      – Значить меня нельзя лягать, а других можно, так получается? – дядя Егор говорил то, что все говорят в таких случаях, и Павлик сразу перестал его слушать, ему стало скучно, точно это не дедушка, а бабушка стала что-то ворчать и ему подумалось, что дедушка и бабушка чем-то похожи друг на друга, когда ворчат. «А может, они брат и сестра, поэтому и похожи? Но тогда у них были бы одинаковые отчества. А может быть бабушка в детстве потерялась и ей дали другое отчество, и они не знают, что друг дружке приходятся братом и сестрой?».

      Павлик уже хотел спросить у бабушки не терялась ли она в детстве, но тут увидел, что дед ждет от него ответа.

      – Так ты считаешь, да? – услышал он голос дедушки.

      Но Павлик уже забыл, о чем его спрашивали и молчал.

      «Молчит, значит, понял» – решил дядя Егор и подобрел.

      – Допил молоко-то? – поинтересовалась бабушка, стоя у печи. Но ей никто не ответил.

      – Тебя спрашивают, нет? – тихо спросил Дядя Егор.

      Но Павлик не знал, на свой ли вопрос дедушка ждет ответа или что б он бабушке ответил, и ничего не говорил.

      – Вот какой рыбак у нас!

      Павлик слышал, как хлопнула дверь. Он вздохнул. Наверно дедушка что-нибудь спросил у него, а он прослушал.

      Бабушка убрала его чашку. На столе осталась лежать только коричневая, с бесконечными клетками клеенка. Павлику вдруг захотелось спать. Он слез со стула и пошел к своему дивану.

      – Иди ноги мыть, – позвала бабушка.

      Корыто с холодной водой уже стояло на полу. Павлик встал в него, и бабушка принялась лить в воду кипяток из чайника. Брызги полетели в разные стороны. Павлик испугался, что попадет ему на ноги и ухватился руками за бабушкину голову. Бабушка стояла на коленях перед ним.

      – Подними ногу-то!

      Романовна сама не знала, почему ей так нравится мыть ноги внуку. Видно, хотелось вновь пережить, как когда-то по вечерам купала своих детей, и они также доверчиво держались за нее, чтобы не упасть. А потом выросли и разъехались кто куда из деревни. Писали редко, а внучат подбрасывали часто.

      Вот и Павлика уж год, как младшая привезла, а сама уехала, непутевая, на Сахалин с каким-то…

      Хоть и жалко было внука, но решили со старым воспитывать без баловства. Только не выдерживали своего решения и частенько, тайком друг от друга, позволяли внуку всякое.

      Вот и сейчас больно было седым волосам Романовны, но терпела.

      – Другую давай.

      – Бабушка, это правда, что ты одной ногой в могиле стоишь? – вспомнил Павлик то, что давно хотел спросить.

      – Кто сказал это?! – выпрямилась Романовна так, что Павлик чуть не упал.

      Это сказала Павлика мать.

      – Не помню, – решил не выдавать мать Павлик. «Наверно это не хорошо стоять одной ногой в могиле, – подумал он. – Надо будет у дедушки спросить».

      – А что – двумя надо стоять? 

      – Глупый ты еще, – уже спокойно сказала бабушка, – ступай спать.

      Вытерла внуку насухо ноги. Павлик пошел по прохладным крашеным половицам к дивану и лег. Бабушка накрыла его одеялом, погасила свет и ушла мыть посуду.

      «Не выползает кто из подполья?» – мелькнула последняя мысль в стриженой голове и растаяла. И тотчас Павлик открыл глаза и сразу вспомнил, о чем подумал, когда погас свет. Но в комнате уже было так светло, луч солнца отразился от края зеркала и так весело играл на обоях цветами радуги, что мальчик сразу забыл про всех подземных жителей, потому что они могли появиться только в темноте.

      Он вскочил с дивана, и босые ноги снова ощутили прохладу крашеного пола. В доме было странно тихо, и Павлик почувствовал, что в это утро стал еще выше, еще подрос. Он прислушался. Все было так же тихо, только в окно на волю билась крыльями бабочка.

     Он поймал ее, слегка придавив. Коробка с жуками и бабочками была в сарае. Во дворе у калитки стоял дедушка с бидоном и удочками.

      – Рано проснулся что-то! – весело сказал дед.

      Павлик насупился и не ответил.

      – Это по-рыбацки – рано вставать!

      «Все насмехается» – не успел подумать Павлик, как дедушка сказал:

      – Ну, коль рано встал, пошли рыбачить!

      – А завтракать? – почему-то спросил Павлик и тут же испугался, что дедушка уже поел и оставит его.

      – Сначала поработать надо, а потом поесть!

      Но Павлик уже не слушал деда. Он бросился в сени, схватил удочку, банку с червями, первым выскочил через калитку в огород и только там приостановился и оглянулся на деда: тем ли путем пошел на озеро?

      К озеру ходили под наклон, узким, поросшим травой у заборов проулком, и оно сверху было видно все до дальних берегов. На ближний открытый берег, куда выходил проулок, ходили купаться: там было пологое дно и целыми днями стоял гомон от ребятишек; с удочками же ходили подальше от шумного места, в тень высокого лесистого дальнего берега, где в сумраке ям вода хранила свою тайну.

      Павлик часто сверху смотрел на озеро, но сам вниз еще не ходил, потому что бабушка не разрешала. Когда ходили с бабушкой за водой к колодцу, Павлик всегда просил бабушку, что б она останавливалась передохнуть у проулка.  Сверху хорошо видно было, как деревенские ребятишки и дачники толкутся в воде у берега, как ребятишки ныряют, сложив у груди ладони лодочкой и забывают их вытянуть вперед, как выныривают, наглотавшись воды с прилипшими ко лбу волосами и ловят ртом воздух. «Теплая вода?» – спрашивают дачники. «Теплая, как парное молоко» – отвечают, лязгая зубами, ребятишки и снова ныряют, потому что в воде теплее. А когда замерзают так, что и вода не греет – вспоминают про плот и лезут на него погреться. Чистые отмытые доски плота накалены на солнце. Если лечь на них сразу становиться теплее.

      Но ребят наползает на плот все больше, и он начинает медленно погружаться в воду. Горячий настил сразу становится мокрым, плот начинает крениться, все вскакивают. Девочки с визгом сваливаются с него в воду, ребятишки спихивают друг друга, но ничего уже не помогает: плот стоймя уходит под воду. Вот вода над ним сомкнулась и успокоилась.

      Все ждут и боятся: вдруг не выплывет!

      Но тут, будто что-то толкает его со дна, плот с шумом, весь в потоках воды, торчком, так что видна вся зеленая от тины бревенчатая вязь его, выносится наружу и со вздохом плюхается на воду. Ребятишки только и ждут того, чтобы плыть по волнам к нему обратно, но самые отчаянные, те, что не оставили плот и тонули на нем, а перед этим спихивали друг дружку, теперь стоят вместе против остальных и сипло кричат: «Куда?! Опять потонет!». Пловцы окружают плот. Русые головы как кувшинки торчат из воды. Павлику тоже хотелось бы покататься на плоту. Он стоит и улыбается, глядя на ребят, и если увидеть в этот момент его лицо, то покажется, будто он сам сейчас ныряет в воду или прыгает с накренившегося плота. 

      Павлик может и ослушался бы бабушку и побежал бы к озеру, да боится один идти мимо редкого забора, за которым бегает и на всех лает собака Милка: очень уж большие щели в заборе, может выбежать собака…

      Павлик идет по проулку и жмется к деду. Вот и Милкин забор. А вот и Милка – маленькая и злая, лает и захлебывается от ярости и даже землю лапами сучит, на забор кидается.

      «С дедушкой не тронет, – думает Павлик. – Вот подрасту и буду ходить, как все, не испугаюсь».

      Милка забежала вперед, высунула черный нос в лаз в заборе, и чем ближе подходили дядя Егор с Павликом, тем злее она лаяла.

      Вот и озеро у самых ног. Пахнуло сыростью. Они пошли по влажной от росы тропе к дальнему от деревни берегу. Всюду от воды поднимался туман, слабый ветерок шевелил и заворачивал его.

      Большое сияющее солнце поднялось над лесом и осветило другой берег. Они шли у самой воды. Ровно обрезанная берегом, чаща леса невозмутимо жила своей жизнью. Из нее слышались голоса, пение, щебет птиц. Птицы проснулись и каждая на свой лад славила поднявшееся солнце, лес, жизнь, своих подруг, самих себя, и хор их поднимал солнце; оглушенное гомоном поздравлений и всеобщей любви, оно поднималось все выше и выше, посылая в ответ все больше тепла и сета и птицы и все живое еще громче славили его.

      Павлик впервые видел восход солнца. Ему было со всеми тревожно и радостно. Молча и жадно впитывал он в себя новые, невиданные картины мироздания. Всюду неожиданности: вот дерево, упавшее вершиной в воду, а вот другое, наклонилось над самой водой, но все еще как-то держится вывороченными наружу корнями. Вот рыба плеснула в воде. Вот ветерок опять подул, и вода опять засеребрилась, точно рыбья чешуя. Павлика вдруг потянуло вдаль, совсем далеко, чтоб идти и идти без конца, открывать все новые и новые места. И он, может быть, и пошел бы, если б дедушка не сказал шепотом:

      – Хорош. Здесь давай.

    Они размотали, хоронясь за деревом, лески на удочках. В этом месте дядя Егор частенько вечерами подкармливал рыб хлебом и кашей.

      – Червей-то я позабыл, – прошептал он.

      – А у меня есть! – чуть не крикнул, и стал открывать крышку коробки, Павлик.

      – Пропал бы я без тебя, – ухмыльнулся дед.

      Они наживили червей на крючки, поплевали на них, закинули удочки и стали смотреть, каждый на свой поплавок. Меж тем берега постепенно заполняли похожие на тени фигуры рыбаков. У каждого свои снасти и способы ловли. У того была удочка, этот полосовал воздух спиннингом, тот ловил на червя, этот на тесто, а этот на «бутерброд» из червя и теста. У одного была белая леска, у другого – голубая, у одного 0,1 толщиной, у другого чуть потолще, а у Юрки Мыкина, что примостился рядом с дядей Егором, потому что у дяди Егора всегда клевало – у этого леска была 0,5, что б не оборвалась. Клев был средний, рыба была уже сыта. Дядя Егор вытащил несколько окуньков, ерша и подлещика.

      У Павлика еще ни разу не клюнуло и он стал озираться по сторонам. Дедушка вытащил его удочку, сменил червя  и снова забросил. Павлик стал ждать. Вдруг поплавок повело в сторону.

      – Не трожь, – прошептал дедушка. – Как потонет – подсекай. Давай!

      Но Павлик уже сам дернул за удочку и стал что есть силы тянуть ее на себя. Она шла туго, рывками: что-то там, на конце лески, сопротивлялось и не пускало. Леска была длиннее удилища, и рыба не выходила из воды. Павлик вскочил и попятился от воды. Что-то крупное и блестящее билось в воде.

      – Веди, веди! Потихоньку! – шептал дядя Егор. Он спустился в воду и погрузил в нее свою соломенную шляпу. Юрка Мыкин вскочил и смотрел, но не подходил.

      – Отпусти малость, – прошептал дедушка и тотчас крикнул: – Давай!

Он сам схватил леску и подвел это буйство к себе, а рука со шляпой пошла куда-то вниз, и, наконец, в потоках воды серебряное буйство уже на берегу. Здоровенный лещ! Весь круглый, как полная луна! Хвост и голова только намечаются – такой толстый, с дедушкин локоть! Как только уцелел такой. Прыгает на берегу как заводной и все к воде, к воде. Павлик схватил и поднял рыбу за голову. Она была тяжелая, налитая. Мокрый хвост рыбы лупил его по коленям.

      – Пойдем домой, – сказал Павлик, стискивая рыбу.

      – Погоди, только началось, – голос дедушки подрагивал.

     Лещ, не лез в бидон с водой, где плавала мелкая добыча, и его положили в траву под шляпу. Хвост торчал из-под нее и лупил землю. Юрка Мыкин сел и отвернулся. Все сели. Снова забросили удочки. Павлик все оглядывался назад, на живого леща. Павлику хотелось знать, кто поймал этого леща: он или дедушка.

      – А ты не хотел брать меня! – сказал он громко, чтоб и Юрка слышал.

      – Тоже мне, рыболов объявился! – Юрка презрительно, как только он умел, сплюнул.

      – Уж не хуже тебя, – вступился дедушка. – Все на ноль пять ловишь, рыбак, леску оборвать боишься!

      – Ага, боюсь! – нахально обрезал Юрка.

      – Ты б канат привязал! – поддел его дядя Егор.

      – Миш, слышь! – заорал на тот берег товарищу Юрка. – Во соседушко у меня! На канат, говорит надо ловить! Дай ему канат! Кита поймает!

      – Я-то поймаю, – не уступал дядя Егор, – а вот тебе без серебряного крючка не обойтись!

      – Миш, – снова заорал Юрка, – на серебряный крючок, говорит, ловить надо! А так не поймать!

      – Ну, ты далеко пойдешь! – оценил Юрку дядя Егор.

      – Ага, далеко, совсем рядом! Вон мой дом! Вам за рыбой не видно!

      – Не уважаешь ты рыбу, вот она и не идет к тебе, – сказал дядя Егор и отвернулся от Юрки.

      – А чего ее уважать?! Уважают тех, кто умней, а рыбу только дурак будет уважать! – уже откровенно налетел Юрка.

      – Пойдем, Павлик, – слишком спокойно сказал дядя Егор, – рядом с болтуном рыба не водится!

      Дядя Егор резко выдернул удочки из земли, свои и Павлика, взял бидон, шляпу, с трудом быстро выпрямившись, пошел не оглядываясь. Павлик понес за ним своего леща. Сзади них что-то шлепнулось в воде. Дедушка шел быстро и неестественно прямо.

      – Он второгодник, – сказал Павлик дедушке, но дедушка не сбавил шаг.

      Остановились за ключом, что пробивался сквозь землю к озеру.

      – Молодой, да ранний! – рявкнул дядя Егор. – Рыбу не надо уважать! Если ты ее ловишь – значит она твой противник! – сердито посмотрел дед на внука. – А если я противника не уважаю – я и связываться с ним не буду! И с ним щенком связываться не стал! Потому что он еще сопляк и глуп!

      Дядя Егор размотал лески и оглянулся:

      – Черви где?

      – Там остались, – вспомнил Павлик.

      – Что стоишь?! Ступай, принеси! – дядя Егор был сердит на все молодое поколение.

      Павлик побежал назад, мимо Юрки Мыкина, тот сидел на том же месте, но розовой коробки с червями нигде не было. Юрка посмотрел на него и молча отвернулся. Павлик еще потоптался там, где осталась коробка, и пошел обратно. Дедушка сидел и ждал.

      – Нет нигде! – еще издали крикнул Павлик, подошел к деду и развел руками.

      – Домой сходи, – словно отрезал дядя Егор. – Под крыльцом во дворе банка моя.

     Павлик сразу вспомнил, что идти надо будет мимо милкиного забора, но ослушаться сейчас деда не посмел, и еще боялся показаться трусом: раз дедушка посылает, значит, бояться нечего.

      – Леща своего захвати – протухнет тут! Погоди! – дядя Егор вытащил из мокрого ботинка шнурок, протащил его через пасть и жабры рыбы и связал концы. – Неси!

     Павлик поднял за петлю свою добычу и пошел домой.

     Вот поваленное дерево. Вот другое. Вот и пологий берег. Никто еще не купается: рано. Вот и проулок. В горку идет. Павлик остановился: не идет ли кто? Все было тихо. Ждать было бесполезно. Солнце равнодушно сияло и, точно насмешливо освещало его растерянность. Павлик стал подниматься по косогору. Рыбий хвост волочился по земле. Вот и синий милкин забор. Цвет его показался зловещим. Тихо. «Нет ее. Пройду!» – не успел еще подумать Павлик, как увидел, что Милка дожидается его за забором. Глаза их встретились, и Милка взвизгнула и залилась лаем.

     Павлик пошел быстрее. Милка взад-вперед забегала за забором. Павлик видел, как она в ярости бросается на забор. Вот ее пасть просунулась в щель и хрипит от злобы. Впереди был большой лаз. Павлик посмотрел в маленькие, как бусинки, злющие глаза собаки, увидел, что она его ненавидит и остановился. Милка совсем задрожала от злобы. Павлик побежал вперед мимо лаза, к своему дому. Милка вдруг сообразила, что ее боятся, вдруг замолкла и помчалась на своих коротких вывернутых лапах к лазу. Павлик пробежал лаз, оглянулся и увидел, как собака перевалилась своим длинным и гладким как у пиявки телом через перекладину забора и неуклюже, точно передразнивая больших собак, понеслась за ним. Павлик бежал не оглядываясь. Рыба мешала ему бежать. Хвост ее волочился по земле. Вот уже за спиной слышно частое хриплое дыхание. Что-то мокрое ткнулось Павлику в ногу и потом дернуло за рыбу. Павлик оглянулся. Милка вцепилась зубами в рыбий хвост. Павлик остановился. Ему было пять лет. Милки было десять лет. Он ребенок, она старая ведьма. Глаза их встретились. Павлик увидел в них ненависть. Все всегда любили его. От куда такая злоба к нему? Ее не должно быть. Ведь он хороший и всех любит. «На, возьми и тоже будь хорошей!» – пальцы его разжались и Милка с рыбой остались позади. Павлик побежал дальше к концу синего забора. Вот он выбежал из проулка на дорогу и оглянулся назад. Милки сзади не было. Все было так же тихо и спокойно, как и в начале проулка, только не было теперь леща, которого он сам поймал. Его просто отняли. Павлик заплакал и побежал домой. Чем ближе он подбегал к дому, тем громче плакал, чтоб бабушка выбежала к нему. Наконец вбежал в дом, но бабушки нигде не было. Он выбежал на крыльцо и закричал. Но бабушка все равно не появилась. В огороде за домом ее тоже не было. Павлик, спотыкаясь, побежал обратно на крыльцо. Слезы лились уже от обиды, от того, что вот он плачет так громко, зовет ее, а бабушка не слышит, не хочет его пожалеть! Как может она где-то быть, когда он так бежал к ней!

     Бабушки все не было. Наконец он понял, что как бы он громко ни плакал, бабушка от этого не появится. Павлик сел на ступеньку и вспомнил, что дедушка ждет червей.  Но идти обратно мимо Милки он не мог.

     «Дедушка спросит про леща. Что сказать? – подумал Павлик. – Скажу положил. Кошка стащила. А может рыба в проулке лежит, и дедушка увидит? Скажу Милка укусила, и я бросил. И червей не надо будет нести. Могла же она меня укусить! Если б не было рыбы, Милка схватила бы меня за ногу! А может она меня и схватила за ногу, а я не заметил!» Павлик осмотрел свои ноги. Под правым коленом была старая засохшая болячка. Он ее помнил. «Вот сюда и укусила» – решил Павлик. Пока не передумалось надо скорей сказать бабушке. Он выбежал на дорогу и сразу увидел бабушку. Она стояла и говорила с соседкой. Павлик побежал к ним и дернул за бабушкину юбку. Но Романовна торопилась досказать:

      – Неш это дело, – говорила она, – каждый со своим ведром в колодец лезет?  

      – Бабушка, меня Милка укусила! – плаксиво крикнул Павлик. – Меня Милка укусила!

      – Всяк со своей грязью! – Не слушала его бабушка.

      – Бабушка! Меня Милка укусила! ….

      – Пойдешь за водой – так ведро и вымоешь, и ополоснешь. А другие-то как?

     Бабушка не обращала внимания. Что же делать внуку?!

      – Бабушка! Меня Милка укусила, – уже деловито, что б обратить на себя внимание, сообщил Павлик.

      – Вон, Медведева Лидия! Скормила поросенку из ведра и с этим ведром в колодец, ботва еще на дне пристала! – торопилась высказать бабушка, потому что соседка нетерпеливо смотрела в сторону.

      – Бабушка! А меня Милка укусила! – уже хвастливо, применив последний способ, весело сказал Павлик и игриво посмотрел на бабушку.

      – Или Анисья! Тоже! Сама видела. Ведро такое у нее облитое, на пруд с ним ходит, для стирки берет: так вот с этим ведром – в колодец! – не унималась бабушка. – В пруде-то и ребятня купается, и гуси, и утки – чего только нет! Надысь Сидоров пьяный упал в него!

     Павлик уже только тянул ее за подол.

     Наконец соседка отошла.

      – Чего тебе?! – сердито обернулась к внуку бабушка.

     Павлик вдруг забыл, что хотел сказать, только смотрел на бабушку круглыми глазами и молчал. Вспомнил:

     – Меня Милка, собака за ногу укусила! – и не знал – хныкать или нет.

     – Куда? – бабушка сразу стала щупать его ноги.

     Павлик показал на болячку. Дома бабушка промыла и перевязала колено. Теперь уж он был точно уверен, что Милка его укусила. Павлик поел, но из дому не выходил: все ждал, когда придет дед. Наконец на крыльце послышались его шаги. Павлик сел и насупился.

     – Дома, значит, – только и сказал внуку дед Егор. – Держи! – и поставил бидон на стол бабушке. – Хорош лещ?! Павлуха подсек!

     – Где? – спросила Романовна.

     – Где лещ-то? – спросил дядя Егор у внука.

     Павлик совсем насупился.

     – Лещ- то где? – снова спросил дед.

     – Милка его укусила, – стала догадываться бабушка, – не видишь?

     – Какая Милка?! 

     – Собака. Васильевых собака, – пояснила бабушка.

     – Какая же Милка собака?! Неужто Милке оставил?

     Павлик молчал.

     – Идем! – сказал дядя Егор и взял Павлика за руку.

     Они снова вошли в проулок. Павлик решил, что дедушка хочет отнять рыбу у Милки или у ее хозяев: у кого-нибудь же она должна быть, и повеселел.

     Они остановились около синего забора. Милка с отвалившемся до земли брюхом после съеденной рыбы уже была на месте и исправно облаивала их.

     – Стой здесь, пока не приду за тобой, – внушил дед внуку. – А если уйдешь…              

      Дядя Егор не досказал что будет. Он и сам не знал – что будет. Ничего бы не было. Только обоим им не смотрелось бы в глаза друг другу с этого дня.

     Дядя Егор пошел, не оглядываясь обратно. Милка помчалась за ним по ту сторону забора и тотчас вернулась к Павлику. Она так же, как утром, ярилась и захлебывалась от злости, также бросалась на забор и сучила землю задними лапами, но Павлику почему-то не было страшно. Он стоял и спокойно смотрел на нее и даже стукнул ногой по забору, что б позлить. Скоро за ним прибежала бабушка, но Павлик не пошел с ней.

     – Пусть дедушка придет, – сердито буркнул он.

     Дедушка наконец пришел и снова взял его за руку, но теперь как-то по-другому, они пошли радом обратно домой по проулку. Павлику было весело.

     Вечером дядя Егор притянул к себе внука, посадил на колено и сказал:

     – А Павел-то у нас в рубахе родился! Ведь это же везение: оно не всякому дано! Такого леща у нас еще никто не вытаскивал. Ай-да Павлуха – герой!

     О потере знаменитого леща, о котором о котором все ребята и все рыбаки уже знали, никому не сказали.

     А Милку Павлик совсем перестал бояться. И бегал по проулку на озеро и с ребятами, и один – как хотел.