Проза

Когда от людей начинает тошнить, на первый план выходит город. В апреле он растекается по мне, в июле — наоборот. И всё это — по зеркалу из мая. Только он остаётся бестелесным и бесчувственным. Ни одна весна за последние несколько лет не прошла мимо меня, но отнюдь не в идеализированно-романтическом виде. Каждое оживление мира — провал, потеря, возвращение к чему-то, что уже было придумано и о чем циничный мозг всегда знает с самого начала. Начала чего?

Это произошло в тот момент, когда я с Лиговского свернул на Обводный — за несколько шагов всё и закончилось. Это расстояние — готовая картина на посеребренной плоскости. На той же плитке — тень от окон-роз за Выборгским тоннелем и длинного пальто. Шагать и молчать вдоль бесконечных улиц легко.

Вместе с тем в видевшей людей и покруче арке на теплом от времени фоне — сначала «ИЛИАДА» (красным), ниже — «я скучаю» (жирно). Если заблудиться в этих дворах, можно торжественно выйти на Фонтанку, помахать теплоходам с туристами и полюбоваться своим отражением, которое сминается, как словарный запас в последнее время. Но стоит вернуться — фон и время там уже обновили. Видимо, больше я и не скучаю, и не считаю корабли.

Нет, весна в городе удивительная. Хватает небольшой сырости и прохлады с утра, чтобы бегали мурашки и кололи пальцы. С запахом мокрого асфальта, близкого к простуде, время теряется, становится не линией, не клубком, а зазеркальем. И необязательно даже ходить по лужам.

По ту сторону — из отраженного только слишком яркое небо и Обводный. Всё та же прогулка по неизбежному и липнущая от жары футболка. И сил уже нет, но запах сырости и свежей краски из затененных дворов всё ещё возникает.

Когда мы расстались, договорились созвониться на Пасху. Больше всего мне хотелось — да и сейчас я вовсе не избавился от этой привычки — броситься в улицу и перебирать обрывки чужих фраз, стихов, песен, но главное — чтобы дорога не заканчивалась, впрочем, этот город до сих пор исполняет мечты и, больше того, искуснее прочих заметает следы. Бояться остаётся разве что дождя, который обязательно добавит отпечатков и заметных дыр в пространстве.

Ответа в своём недовольстве укладкой линий, в том числе и судьбы (читай: безрассудство) можно требовать от всего — способность рассматривать и замечать не сделает легче, но раскроет случайный путь. В конце концов и город начинает подстраиваться под желаемое для ног и глаз, уводит туда, где замещать пустоту проще и безболезненнее.

Однако же каждый шаг я ждал её. На каждом светофоре я думал, зачем вообще этой планете люди. Сговор с кем и ради чего? И был ли у него голос? В треугольнике на изгибе Обводного, кажется, вообще свои законы у жизни и времени, особенно со светофорами, которые не показывают время и даже не пропагандируют двоичную систему — ни «да», ни «нет» — но добавляют к положению тела какие-то знаки, которые просто есть и ничего не дают. Как смысл цвета плитки. Или как память. Если бы им всем можно было верить — но верить чему? Потом появлялись «АУ» — что-то от Сусанина и Розенбаума. В общем, здесь ни о чем не спросят и никогда не найдут. Ей идеально подошли бы эти места, разве что было слишком жарко и светло.

Мне ещё всегда казалось, ей нравится прятаться. Она легче меня, она куда тоньше и добрее. Допустим, она придумала город, по которому я брожу, забираясь всё глубже. Дома уже ко мне спиной, но окна завешены, а тень колодцев обещает не выпустить. Всё стараюсь сохранять траекторию ровной и не особо оборачиваться. Только сырость острит. Наплыв людей, которых видно через поверхность канала, заставляет понять, что она не одна — больше, чем одна. Она миф о самой себе. На Невском это невозможно, а в месте с водой, ещё не нахохотавшейся до морщин, это понятно. Её можно собрать по частям: можно встретить цвет, шум, волосы, температуру, вкус — во всём, в целом городе, в таких же, как она — придумывающих и бросающих. Это не совсем люди, но им нравится иногда смотреть на настоящие тела, пока остальные оказываются внутри них. И я могу остаться не замечен, но уже поглощен.

Солнце не сдаётся, по-прежнему ослепительно. Только в том, на что невыносимо смотреть, можно прятать. В мысли о звонке догорает её голос и поджигает мне макушку. Хочется упасть и полежать на одном из мостов. Тонкие, узкие, цепкие, но обделенные первобытным смущением и страхом по сравнению с Литейным. Здесь всё рассеивается. Жёлтые рубленые фасады, асфальт, трава, четкий ритм парапета. Будто находишься внутри, и неважно чего. Внутри себя по крайней мере. А если её и не было? Вот здесь изгиб — и дальше ничего. Дальше за угол — и пустота.

Чаще натыкаешься на шествие толпы, что-то узнаёшь, останавливаешься как вкопанный. Вспоминаешь о том, чего не можешь даже знать. Думаешь, что красота рассеяна по тем, кто умеет ею пользоваться, и им даже католические церкви проигрывают. Правда, это не люди с отметкой, но существа вне нас. И питаются они не любовью, но желаниями, как солнце горит, пожалуй, только потому, что от него всегда есть кому ослепнуть. И я почему-то подумал, что негласный центр их города здесь, на пересечении Обводного и Московского, на мосту, широком, всегда освещенном и отраженном.

Здесь я её увидел. Точно её. Развернулся и не имел никакой возможности проститься с её спиной.

Она постоянно говорила, что март, а случался апрель, она летела, смеялась, возмущалась, ей было, в общем-то, всё равно на всё, кроме того, что я не понимал. Первое, что бросалось в глаза всегда, — её походка: широкие шаги широких брюк в полупрыжке — желательно к воде, — от которого резвым маятником качались её длинные волосы. И теперь она здесь, теперь я встречаю её заново каждые 10-20 шагов. А там, в арке — «скучаю»… И Литейный впервые в обратную сторону, чтобы через мост, до «Выборгской» и где-то там за путями встретить хотя бы себя настоящего.

Такая она, что, пока я не буду верить, она заберётся к ангелу на Петропавловке и подарит браслет со своей руки, пока я буду её останавливать, она с подругами перекрасит Зимний. Страшно подумать, что с нами было и сколько времени прошло с тех пор. Только перманентное знание о невозможности и невыносимости друг друга с определённой периодичностью покрывалось разного вида соблазнами.

Чем ярче светит солнце, тем сильнее стираются лица, и остаётся только что-то среднее, в виде ощущения, понимания или конкретного недоумения, которое вызовет в тебе она. Но минуя Мариинку, закрываясь от её шлагбаумов и дверей, зарываясь глазами в сырые дворы, думаю, что этот город действительно могла придумать только она. Где поверхность, фасад, свежевымытые окна, а где — история обо всех случившихся чувствах, теле, сворачивающимся в ракушку и уводящем в лабиринты, похлеще минотавра. Не то чтобы я когда-то жалел о выбранном пути в жизни, но нехватка знаний мифологии становится всё ощутимее. Ведь всё, что происходило раньше, что происходит сейчас, мыслится, хочется, отвращает дальше, — набор мифов. Звонок, голос, текст, походка — во что я верю? Что век кончится без нас, что затопит это всё, что под ногами не плитка, а земля, что город весь — она, но существовала ли вообще?

Всё дальше. Всё против часовой стрелки. Снова изгиб, треугольник, рубленые дома, ничего не гремит, кроме света. Но даже лето сдаётся, если о нём забывать. На расстоянии, достаточном для неразличения черт, мы были идеальны. Поворот на Лиговский. Кроме розовой барочной колокольни и витражей, не помню ничего. Какие-то здания, стёкла, кое-где цветы, подземка на перекрестке у метро. Всегда думал, что Понтия Пилата на самом деле освобождение нашло именно в таком переходе, а не в каком невероятном пространстве, и гремела только недостроенная станция метро.

Я отлично знал, что она не вынырнет. Город более чем искусен в своих перспективах, но ко всему прочему имеет слабые места, завороты, если не заячьи норы. Я видел, как она спускалась, и решил дождаться на поверхности, чтобы узнать, какой из выходов она выберет. Впрочем, со временем из нас никто не считался. Можно было пройти не один мост, с землёй же постоянно случались проблемы. Когда уже мне надоело, я медленно стал спускаться. Свет стихал от солнца к овальным лампам. Где-то рядом всё равно оставалась её тень, пока тоннель вёл дальше. И отпустил только у железнодорожных путей, отгороженных бетонным забором от Чугунной улицы. Начинало темнеть, холодать, и здесь уже точно не было никого. Сырой пятничный вечер затягивал к витражам, прочь от города в величии за пределы его и даже моего внимания.

Запахи и память осторожнее прочего мы носим в себе. Они таят больше опасности, чем могут доставить радости. С ними линии, люди, проспекты. Во многом они похожи. Картография отражает далеко не все особенности местности. Даже отнюдь не всю местность. Если и пропадают белые пятна, появляются темные углы, пыльные дворы, подвалы, подземка, чуть сырой и туманный мир под картой. Чтобы его узнать — надо идти и спускаться. Редкие тайны раскрывает даже солнечный день. Глупо, конечно, надеяться на прозрачность — но всё же, если долго вглядываться, бороться с учащённым дыханием в духоте истошных светотеневых рисунков весны и отбрасывать логику, воспитываемую линейным образованием, можно наткнуться на обрывки совершенно другого мира. Если повезет (и если считать это везением), на вас посмотрят в ответ, при ещё большей удаче — ваши взгляды (вновь?) встретятся, и уж этого вы не забудете никогда. В таком случае что карты, что память — ваше сугубо личное дело.