Рейтинг публикаций

...мнительный священник подал Женьке руку и втянул его к себе в келью. Увидав сухое, морщинистое лицо с тонкою бородкой, Евгений не сразу понял, что стоит подле Павла Флоренского, и все же — это был он.

Губ тишины сливовое касанье – \ а за щекой – разлука и полёт, \ цветной горошек шевелит усами, \ жара застыла бабочкой – и ждёт... \ И степь раскрыла разноцветный парус, \ и свет зажат в рябиновой горсти. \\ Уже в пути великолепный август. \ И ты в пути. Давно уже в пути...

хлопает кроха штрих-кодом ресниц // видеть не хочет изношенных лиц // плачет от боли, обратно рвётся // а рядом – врач. Стоит, смеётся

Когда Саша внедрился в подпольную сеть, то поначалу она представлялась ему таинственным, сложно организованным и разветвленным муравейником, имевшим множество сообщающихся между собой ходов, некоторые из которых вели куда-то на самый верх. Но наряду с подземной, существовала и надземная (в форме публичной политики) часть протестного движения, куда вербовалась маргинальная молодежь, самые активные и необузданные ее представители; и довольно скоро Саша разобрался, что к чему, убедившись в том, что таким, в общем-то, не слишком мудреным способом спецслужбы отслеживают, выявляют и берут под контроль нестандартно мыслящий сегмент общества

Реанимируйте меня. // Найдите компромисс со смертью. // Так под шуршание кулис // И бурные аплодисменты. // Элементарно, словно гамма, // Из мертвых воскресает Гамлет.

В сорок два понимаешь, что весёлая часть жизни уже позади, а впереди осталась только смешная.

...Речь, в самом деле, будет идти о новом переводе ветхозаветной <Книги Екклесиаста>, которую переводчик имеет смелость именовать <Книгой о Собирателе мудрости библиотеки Александрийской>, первом ее библиотекаре - Деметрии Фалерском, а также - об истории перевода первых ветхозаветных книг с древнееврейского на греческий, инициатором которого и явился Деметрий, покровительствовал же переводу - Птолемей II Филадельф.

Каждое утро, ровно в шесть, когда детишки дрыхнут, а поэтические психи только ложатся в постель, мой приемник взрывается музыкой. Могучая и торжественная до тошноты она ударяется в стены, отскакивает от потолка и глушит остатки сна, как динамит глушит рыбу. Надтреснутый голосок Михалкова-старшего поет о какой-то стране, о какой-то партии, о прекрасном будущем и прочей фигне. Это называется Гимн.

«И ты, Есенин, бархатная лапка с железными коготками… И ты, великолепный выхоленный Мариенгоф, – и ты, остроглазый, умный Кусиков, – и ты, хулиганствующий Шершеневич, – все вы заслуживаете воображаемых пуль, которыми я пронзаю из своего бумажного револьвера, ваши бумажные сердца».

Я сросся с ролью субъекта познания возможно даже более, чем те, кого критикую и над кем посмеиваюсь. Как минимум, я проявляю куда больше рвения на стезе постижения, относясь к ней практически, как к делу всей жизни. Те, кого я выставляю глупцами, пусть и не глубоко копают, но, по крайней мере, не настолько заложники своего интеллекта.

...мы имеем дело с началами расширяющейся системы, с позиционной пролиферацией, с митозом черепашьей клетки, бросающейся самой собой в стремлении нарастить, обрастить изнутри сосуд прототипической идеи.