Рейтинг публикаций

К чему свелось бы существование Абсолюта, если бы не было тех, кто о Нём думает?

А потом умер Сталин, и Стукач пошел его хоронить зачем-то, и его вместе со всеми задавил грузовик с песком. Фамилия Стукача была Петраш.

Право, закон, постепенно занимавшие место религиозной идеи во внешнем ограничении человека, становились на Западе единственным и безусловным ограничением, открывая, таким образом, эпоху утилитарного человека…

Всегда интересно, когда один писатель говорит о другом писателе. Особенно, когда творческие методики их выглядят как едва ли не противоположные. Игорь Клех является идеологическим противником романа как жанра. Сергей Солоух хотя жанра рассказа не чурается, но, тем не менее, становится известен, прежде всего, как романист.

...Её изумительной красоты лицо можно было видеть в многочисленных женских журналах, в телерекламе, в витринах многих универсамов. Конечно, Юрий досконально прочитал все статьи о ней и не раз перечитал все интервью, которые у неё брали различные издания. Он много о ней знал, много думал. И восхищался ею – красивой, гордой и независимой.

...у него завидное терпение и настойчивость. Ибо он сам для себя интрига, вечное творчество момента, надежда и любовь.

Валерий Бесов зашел в учреждение. В какое и зачем – неважно. Впрочем, наверное, он зашел туда в поисках работы. Ему часто приходилось менять работу, поскольку он был обидчив и несдержан. Про таких в народе говорят: сам себе враг

Империя была мне ни к чему: // ее долготы, глуби, вертикали // сродни не просто зыбкому уму, // но зыбкости, которой потакали, // но эху в перегруженных сетях // лесной листвы, слоистой и зелёной

В библиотечке <Эгоиста> мы уже публиковали фарс кишинёвского журналиста и прозаика Владимира Лорченкова <Иисус из Сант-Тропе>. Стиль Лорченкова - странный микс из магического реализма, как латиноамериканского (Маркес), так и восточно-европейского (Павич) разлива, постмодернистского пересмешничества (обыгрывание библиейских реалий) и вполне серьёзных фабульных экспериментов. Таковы и нынешние <Три нити>, сложная структура которых, словно бы раскрашена в разные, яркие цвета, насладиться которыми можно только если настроишься на особую, поэтическую, но и, одновременно, аналитическую волну.

Может, Псков, а может, Тула, \ может, Амхерст в декабре. \ Стол, приёмник, спинка стула, \ руки – в лунном серебре. \\ Только голуби воркуют, \ колоколенка звонит, \ а влюблённые тоскуют, \ а погасшее горит. \\ Спят созвездья и собаки, \ не болит, тревоги нет, \ через мусорные баки \ прорастает маков цвет. \\ И проходят друг сквозь друга, \ как сквозь тень проходит тень, \ массачусетская вьюга, \ достоевский белый день.

Все знают, что автор нечто скрывает, но немногие догадываются, что автор скрывает самого себя. Секацкий делает вид, что не может молчать, что занят производством смыслов и расширением сознания, однако всего лишь оправдывает нежелание говорить прямо и по существу, придает этому нежеланию лингвистический шарм, превращает размышления в словесную, языковую игру.

Я немного потерял суть мыль, попытаюсь ее анщупать.