...На этих столбах тянули провода через плавни к дальним рыбацким сёлам. Бежал по ним живительный свет, а вместе с ним – и я тому верил – светоч разума, равенства, справедливости. «Советская власть – это коммунизм минус электрификация всей страны» – так шутили тайком в те времена, когда я рос и крепчал, вливался в многолюдные ряды и с детскою верой в душе шёл вместе с ними вперёд – к заре коммунизма. И понимал понемногу, что шутить – это надёжней, чем верить. И тогда становился я холоден, трезв и сбегал и от верующих, и от шутников – и до первой зари приходил в эти дебри служить свою идеальную заутреню.

Расплакаться, простить и распрощаться – \ Пусть не вменится счастье нам в вину – \ И есть ли боль, что не ушла – от счастья, \ И был ли снег, что пережил весну? \\ По небу – цвета грозовой шпинели – \ Царапнул гром и стихнул в полчаса, \ И порванные ладят паруса, \ Сорвавшись с гнёзд, стрижиные артели...

Когда-то в своём эссе «Набережная неизлечимых» он высказал своё детское сумасшедшее желание: купить билет в Венецию, снять там комнату на набережной, чтобы волны от лодок плескали в окно, написать там пару элегий, а на исходе денег вместо обратного билета купить дешёвый браунинг и застрелиться, чтобы остаться там навсегда. И вот это его желание сбылось.

Меня лично – и как критика, и как читателя – восхищают детали, передающие атмосферу (описание запахов, звуков, тактильных ощущений, вкусов), поскольку благодаря им я буквально проживаю путешествие Максима Привезенцева вместе с ним. Сахалин предстаёт передо мной не просто местом действия, а полноценным персонажем с собственным характером. (...)
Роман оставляет после себя ощущение тихого света, который продолжает гореть даже после закрытия последней страницы.