Как может быть, чтобы моё сокровенное здесь-и-теперь-бытие, не подвластное времени и пространству, было всё же чувствительно к простым и зримым пейзажным вариациям – ну хотя бы в сменах времён года? Но то были теоретические изыски – а теперь я был на испытательном полигоне, и отсчёт перед пуском пошёл. (...) ...где теперь это всё – здешнее и законное по праву земных перемен? Здешними были теперь только клубы этой молочной мути: заволакивая одно и другое, всё остальное, они рисовали собой присущие всякой вещице черты – и бездвижили, холодили, лишь оттеняя собой их внутренний свет и жар. Туман уже был и во мне – высвечивал мглистые призраки – дальние образы, витражи памяти – всё то, что хотел я чтоб было здесь вечно – в моём краю, в городке, на лимане – на этом маленьком засыхающем клочке планеты, что вместил в себя весь остальной этот дивный и бедственный мир – все его взгорья, водоразделы, вертепы и вертограды.

...прогресс цивилизации в истории человечества потому и имел место, что индивидуальный эгоизм шел рука об руку с коллективным эгоизмом, который, в свою очередь, сам есть не что иное, как сумма многих индивидуальных эгоизмов, и если задаться вопросом о телеологическом значении всего этого процесса в свете философии сверхсознательного, то ответ на него может быть лишь один: поскольку человеческое общежитие испокон веков было движимо мечтой о «новой земле и новом небе», постольку именно эта мечта, при всей ее несбыточности, позволяла человеческому эгоизму, как в частном, так и в общем (и vice versa), исподволь, незаметно для него же самого, содействовать цели мирового процесса...

Бавильский объясняющий, полемизирующий, уверяющий читателя и себя, иронизирующий, восторгающийся, низвергающий старых кумиров, возводящий новых, заходящийся в гневе, переходящий на лирический шёпот, ностальгирующий, раздающий всем сёстрам по серьгам. И почти всегда убедительный. Обладающий драгоценным качеством: не отправлять мяч куда-нибудь к звёздам (элита) или в сторону орущих трибун (толпа), а играть в пределах поля, имя которому «человечность».

...после смерти матери, Ян случайно наткнулся на один из секретов отца, которые тот не сумел унести с собой в могилу – секрет, о котором никто не знал. Или знали, но держали рот на замке. Во время починки крыши, разбирая на чердаке старый хлам, Ян увидел старый, в бархатном окладе, фотоальбом Мюллеров, в котором отыскал под фотографией известного портрета Лютера смятый, но потом тщательно разглаженный и сложенный вчетверо листок. На нем аккуратным знакомым почерком отца, со множеством густо зачеркнутого, было написано, что он сожалеет, нет, он потрясен тем, что узнал о каком-то Хельмуте Краузе...