Когда-то в своём эссе «Набережная неизлечимых» он высказал своё детское сумасшедшее желание: купить билет в Венецию, снять там комнату на набережной, чтобы волны от лодок плескали в окно, написать там пару элегий, а на исходе денег вместо обратного билета купить дешёвый браунинг и застрелиться, чтобы остаться там навсегда. И вот это его желание сбылось.

Меня лично – и как критика, и как читателя – восхищают детали, передающие атмосферу (описание запахов, звуков, тактильных ощущений, вкусов), поскольку благодаря им я буквально проживаю путешествие Максима Привезенцева вместе с ним. Сахалин предстаёт передо мной не просто местом действия, а полноценным персонажем с собственным характером. (...)
Роман оставляет после себя ощущение тихого света, который продолжает гореть даже после закрытия последней страницы.

Разлиновано море, \ Толкает на берег песчаный \ Волны строк. \ И вершины деревьев вздыхают. \ Интонации чаек волнуют. \ Волны строк набегают на берег. \\ Пунктуация уток немного смешит, \ Но зато \ Вдруг мелодия тянет на джаз. \ Хорошо ли всё это \ Не знаю.

Мои дорогие, хорошие вы – \ Куда же вы делись, куда же! – \ Остался лишь шёпот июльской листвы, \ И нет вас в беспамятстве даже...\ (...) \\ А были – весны бесконечный квадрат \ И облако света и снега. \ И был бесконечен безумия ряд, \ И тёплые сосны и небо. \\ И синей весны бесконечной сирень, \ И лунные блики, и тени. \ И был нескончаемо длящийся день,\ Забытый, весёлый, весенний. \\ Такая была ерундень-ерунда! \ Такая лихая причуда!.. \\ Как быстро всё это ушло в никуда, \ Возникшее из ниоткуда!