Тени были повсюду. Я уже давно перестал их бояться. Маленькая колония жила у меня под столом, рядом с лампой, покрытой бахромчатой накидкой. Тени привыкли ко мне и весело шевелили усиками, приветливо кивали, когда я, сидя в строгом кресле с высокой спинкой, писал за столом, стараясь не спугнуть их неожиданным движением. Они осмелели и ластились к пальцам, вились вокруг лица, гоняясь друг за другом, а когда я ложился спать, сбивались в кучу над моей головой и принимались раскачиваться в такт, словно балдахин, убаюкивая, навевая тяжелые сны.

Если сжать Логос — нет, значит, взрыв — всегда! \ Если спрятать тень — нет, значит, солнце — всегда! \ Если вылечить боль — нет, значит, катарсис — всегда! \ Если запереть волю — нет, значит, победа — всегда! \ Если Буратоз вечен — нет! \ Если цензура жива — нет! \ Если покой возможен — нет! \ Если Ы конечно — нет!

...согласно теории Хазена, увядающий материальный мир цепляется за прошлое, создавая изощрённые формы существования вплоть до разумной жизни. Но энтропия неумолима, и все эти совершенные формы рано или поздно будут поглощены ей. Весёлым мне это не представляется. По крайней мере, такая перспектива должна внушать глубокий пессимизм, ибо обессмысливает не только существования человека, но человеческое в человеке. (...) На этом фоне консерватизм религии оправдан сохранением человека, а это ведь действительная и главная задача религии. Противостоять энтропии в человеке может только подвиг человечности, только подвиг любви. И в этом контексте вопрос о сущности жизни и сознания не может оставаться безразличным.

Два города надвое жизнь разделили, \ Два разных вина в меха мои влили, \ Одно в свой бокал без устали лью, \ Другое по памяти истово пью.