Историко-философский путь, пройденный концепцией монады от Нового времени до феноменологической современности, демонстрирует поразительную пластичность и глубину лейбницевской интуиции. Готфрид Вильгельм Лейбниц создал систему, которая, формально отвечая на вызовы механицизма XVII века, далеко опередила свое время.

Онтологическая, или экзистенциальная, глупость обозначает двойное принуждение конечного существа. Человек вынужден действовать на основании неполного знания и потому рискует ошибиться. Но он совершает более глубокую глупость, если объявляет наличное знание достаточным для всех будущих случаев. Глупость здесь — не эмпирический дефект и не романтизация невежества, а разрыв между необходимостью решения и невозможностью тотального обзора. Контингентность мира означает, что новое способно изменить не только ответ, но и пространство вопросов. Поэтому онтологическая глупость для человека требует от него смелость – готовность двигаться сквозь туман непрогнозируемых событий, принимать однозначные решения в неоднозначных условиях, судить о вещах, которые никто ещё не видел.

Средства выразительности для Зиновьева – не просто инструменты для лирической игры, а кирпичики, из которых он строит настоящие миниатюрные храмы для, не побоюсь этого слова, великого смысла, избегая модных сейчас языковых «шифров», сложных конструкций и витиеватых оборотов.

...Сомнению подвергается все: свидетельства чувств, авторитеты, математические истины (ведь нас мог обмануть могущественный и злой Демон) и даже факт существования внешнего мира и собственного тела. Однако в самой точке предельного сомнения обнаруживается то, что сомнению не подлежит: сам факт сомнения, который есть акт мышления. Отсюда рождается знаменитая формулировка: «Cogito, ergo sum» («Мыслю, следовательно, существую»). Из этого гносеологического принципа Декарт немедленно извлекает онтологическое следствие. (...)