У Мокрых Выселок
Непривлекательный и простенький у нас пейзаж: болота, речушки и ручейки, поля, да группки корявых берёзок. В тени этих жалких растений мы и собираем грибы. Грибы да рыба – вот что помогает селянам зиму пережить. Ещё, конечно, ягода. И в огородах картофель. Зайцев порой настреляем. Деда Мазая среди нас нет. У нас народ злой к зайцам. Они ведь морковь, капусту – всё срезают. А нам самим есть надо…
Ближайший к нашему посёлку Мокрые Выселки населённый пункт – Городок, что в пятидесяти километрах по узкоколейке.
Несмотря на удалённость и непритязательный вид, к нам зачастили летающие тарелки. И не вчера эти посещения начались, а гораздо раньше.
Чем-то для инопланетян притягателен наш край. Может, берёзки наши российские чем-то влекут? Думаем, всё же потому, что мы именно в отдалении от больших городов живём. Сядут, копошатся там. Видимо, отдыхают после полёта. Хилые они и очень пугливые… И почему-то умирают тут часто, порой целыми экипажами. Как специально. А во-вторых, вредна, похоже, им атмосфера нашей планеты, пагубна. Недаром говорят, «что для русского хорошо, то для инородца смерть». В общем, грибы-ягоды, например, собираешь, а тут… лежат… разлагаются. Понятно, что из-за этого, тучи учёных к нам набегают, на вертушках летят к нам. Изучают, исследуют… Часть объектов изучения увозят. А большую часть оставляют. Оставляют нам. Сжигать нельзя – тут торф близко! Мы и зарываем. Поглубже стараемся. С глаз долой! Тогда и чисто всё кажется, и прилично. Зелень, конечно, ещё скрашивает.
Приезжие учёные нам пояснили, что заправка тарелок тут, у нас, привлекает инопланетян. Болотная вода в Чёрной Ламбине особая. Сцепление молекул воды не типичное. На топливо для космических аппаратов вода идеально подходит, но вот странно – для автомашин, тракторов бесполезна. Учитель химии в нашей школе, мы его Туканом зовём, говорит:
– В сентябре всё вам про молекулы объясню, надо только в библиотеках ещё покопаться, нарыть фактографию.
Вы, конечно, спросите, а что с тарелками брошенными делаем? Все ведь не вывезешь по разбитым дорогам. У нас, когда грязи по колено, тогда ещё терпимо. А вот когда по шейку, тогда, чтобы выбраться, уже исхитряться надо.
Летающие тарелки жители Мокрых Выселок используют уже десяток лет – на ограду для кирпичного завода, да и под свои сараи…
А Юрий Кирсанов – первый и единственный, кто в совершенстве освоил брошенную космическую технику. Проще мотоцикла, считает. И устойчивее. Он вообще космосом одержим. Всё на эту тему читает. А на своей «Ласточке», так тарелку зовёт, фигуры высшего пилотажа показывает, когда настроение есть. Первое время он людей возил – кого в Городок, кого на станцию… Повозил пару месяцев. Потом как-то без шума, без лишнего звона, Юра набрал экипаж и собрался в полёт. Прояснил это он на отвальной. Принято у нас, когда человек уезжает дальше полустанка, прощаться, собрав круг своих ближайших друзей и родичей.
Юрий давно уже не оставлял свою «Ласточку» ни на секунду. Он и спать стал в ней. Семьи своей у него пока нет… А я ему племянником довожусь. И собрал он ближний круг у гаражей. Там, над зарослями крапивы и возвышалась его красавица с изящными обводами.
– Что, хороша? – обычно спрашивал Юрий. При этом он любовно похлопывал летающую тарелку по гладкой поверхности. – Обтекаемость какая, да? Глаже щёк! Не устаю восхищаться!
А меня накануне он спросил:
– Вадик, племяш! Я в полёт собрался. На два-три месяца. Со мной Сошман, ну Сошников Витёк, летит и Лужин Слава. В качестве слесарей. Я – командор. Побывать в космосе решили. Стыка галактик хотим достичь, – смеётся. – А у тебя летние каникулы, знаю, начались. Давай с нами, а? Нам летописец нужен – вести бортовой журнал. Всё, всё, всё записывать. Скафандров у нас – залежи, не беспокойся!
– С радостью пойду. А то родители не знают, куда меня на лето определить.
С Юрием родители меня отпустили.
А Виктор с Вячеславом уже месяц как запасы съестные делали.
Много набрали вяленой рыбы, сушёной зайчатины, грибов …
Единственное, что экипаж огорчало – отсутствие карт звёздного неба. В городской и школьной библиотеках не нашли, а в книжных магазинах не было.
– Будем ориентироваться визуально, – сказал Юра. – А ещё нам бортовой принтер нарисует. Он что видит, то и рисует. Правда, названия на карте не по-русски пишутся. Знаками-кружочками да палочками какими-то… Ну, уж что есть, то есть…
– А куда полетите-то? – спросил Юрия электрик поссовета Ферин Геннадий Иванович.
– Прямо полетим. Мы решили, что сворачивать будем только в крайнем случае. Держаться будем прямой линии. Тогда и назад проще будет добраться, как бы сматывая в мыслях клубок. Если где отвернём, то отметим, – Юра выразительно посмотрел на меня.
После Геннадия Ивановича и другие с вопросами осмелели.
– А хватит ли вам топлива на обратную дорогу?
– Его мы набрали – будьте здоровы, – и Юрий показал на кучу лежащих под брезентом канистр. Да, и не требуется тарелке много. Надо лишь взять разгон, чтобы ротору придать вращение, а там уж он сам даст энергию, – Кирсанов многозначительно щёлкнул логарифмической линейкой, которую всегда носил с собой.
– А как с питьевой водой у вас?
– С водой проще простого. Вот олени северные зимой совсем не пьют. Так и мы… Ну, шучу, шучу. Олени – те снег едят. А мы с собой агрегат берём – кислородом в нём будем окислять водород, чистейшая вода получится в результате реакции.
Киномеханик наш поселковый Толя Рабкин говорит:
– Юрий Юрьевич! Надо было пораньше об отъезде сказать. Я бы в городе взял «Белое солнце пустыни». Эту картину космонавты всегда перед полётом смотрят.
– Ты скажешь ещё, Толя. У нас не ЦУП, не Звёздный городок. Даже отряда космонавтов у нас нет. Только группка любителей. Вообще у нас всё проще – подхватились и поехали.
На следующий день, в четыре утра мы снялись.
Чуть ли не неделю все мы вжимались в кресла. Скорость была… Не могу сказать какая. Спидометра у нас на борту нет. В дневнике я записал «Скорость не щадила никого». Аппетита у людей не было. Есть не хотелось. Хотелось пить. Мутило. Все члены экипажа пребывали в тяжёлой дрёме.
Потом постепенно адаптировались к условиям полёта, но странные и непривычные вещи стали происходить с нами.
Каждый из нас стал на время входить в транс.
Как-то вдруг Славка Лужин завопил:
– Ребята! Слышите музыку? Громко же! Похоже на фанфары и трубы. Необычная музыка! Вслушайтесь, люди!
– Я тоже слышу. А ранее ничего такого не слышал. Проникновенная, прямо летящая мелодия, волшебная какая-то музыка, – это уже Виктор поделился с нами.
– Вадим! Ты фиксируй, фиксируй всё, – обратился ко мне Юрий.
– Ребята! А вы сообщайте о своих ощущениях – я запишу, будет документ для истории.
А у Вити Сошникова и у Славы Лужина на лицах было написано блаженство. Они нас, похоже, и не слышали. Не реагировали на наши слова, только языками цокали:
– Почему раньше к музыке я равнодушен был? Ведь сколько чувств передаётся. Сколько эмоций. Это же поднимает человека, возвышает его. – Слова, произнесённые Вячеславом, от наших ребят, в обычной жизни, пожалуй, не услышишь.
– Может тут у инопланетян что играет? «Магнитофон скрытый?» —спросил я у нашего командора.
Он щелкнул тумблером. Зелёный глазок питания принтера, общее освещение каюты и приборной доски – всё исчезло. Контуры наших товарищей не шелохнулись. Чувствовалось, что они по-прежнему были заворожены музыкой, которая продолжала звучать для них. А мы с Юрием не слышали. Юрий включил свет. Витёк и Славка лежали в креслах, глаза их были закрыты, нега не сходила с их лиц.
– Мы с тобой, Вадик, народ совсем не музыкальный. Медведь, похоже, потоптался на наших ушах, – отметил Юрий. – Не слышим, а если бы и слышали, она бы мало нас трогала, к сожалению. Душевные струны, похоже, у нас очень толстые.
На что мне оставалось лишь согласно кивнуть.
В этот момент Славик встал и плавно стал кружиться. При этом он улыбался всё шире и шире.
Так прошло несколько минут, а потом оба они разом открыли глаза.
– Надо же, всё кончилось. – Лужин Слава был явно разочарован. – Ребята, я понял только-что, что такое счастье. Я испытал его. Раньше ничего похожего не было.
– А у меня прямо озноб был от музыки, – пояснил Сошман. Она всего меня пронзила: с головы до пяток. Это так не обычно… Каждая нотка – как стрелка звонкая…
Надо сказать, что у каждого из нас состояние во всё время полёта было каким-то пограничным. Пребывали то ли в полуяви, то ли в полусне…
В какой-то день, в дневнике я, конечно, указал дату, с нами произошло «мысленное массовое зомбирование» – так мы это назвали. Каждый из нас получил потусторонние команды. Каждому было внушено: «Встать. Подойти к иллюминаторам». К каким именно иллюминаторам подойти, спрашивать было не надо – в обоих иллюминаторах над принтером призывно зажглось оранжевое пламя. Подойдя, мы увидели, что это не пламя, а загадочное мерцающее свечение.
– Были слуховые видения, а теперь визуальные. Грёзы наяву, – сказал командор.
За иллюминатором в ярком свете нам предстала явь – три огромные красочные птицы, метров по пять высотой. Они плавно парили рядом с нашей тарелкой. Птицы доброжелательно смотрели на нас своими огромными глазами, иногда моргали – хлопали ими. Лёгкими взмахами крыльев они, казалось, приветствовали нас. За хвостом каждой из птиц тянулась семицветная радуга. Радуги иногда переплетались.
Мы молчали заворожённые таинственным светом, пока он не погас и птицы не исчезли.
– Откуда они здесь? – только и могли мы произнести.
Видели «петухов», как их назвал Виктор, мы все.
– Может это массовая галлюцинация? – предположил я.
После этой встречи с живыми существами необъяснимый страх если не сковал нас, то окутал и не отпускал некоторое время. Я чувствовал его вязким и ощутимым как ткань. Страх этот иногда пропадал, а потом появлялся вновь.
Наступил ещё день, на бумаге я обрисовал, когда это было, и почувствовал себя облаком, а после, поверьте мне, – пауком.
Сначала я был небольшим облаком. Небольшим – я занимал столько же места, сколько я занимаю в человеческом обличие. Я только не касался пола. И был, как бы, подвешен. Облако состояло из капель. Так я воспринимал себя. Облако внешне было похоже на сгусток пара – таким я видел своё отражение. Надо сказать, что глупое это занятие – висеть над полом. Да и занятием это можно назвать с натяжкой. Вишу я. Чувствую, что набухаю. Сейчас, наверное, прольюсь. Это явно чувствуется. Вдруг сбоку уловил холодок. Понимаю, что это, должно быть, ветерок. Откуда тут ветерок? Форточек у нас нет. Значит кто-то из наших прошёлся или подвинулся и повлёк за собой движение воздуха. Тут я и поплыл. Чувствую движение, перемещаюсь.
Как только сдвинулся с места, я почти сразу преобразовался обратно в своё обличье, в человека. И никаких следов от пребывания в виде облака. Лишь несколько капель на полу.
Ребята тоже видоизменялись. Что знаю, расскажу.
Закончу про себя. Если я не облако, не человек, то я паук. И это не во сне. Мохнатый паук. Из джунглей. Чёрная вдова. Иного названия и не подберёшь. Не знаю, с чего вдруг, с какого момента? Но вот над дневником вместо рук появляются лапы; четыре уродливые лапы с когтями. Лапы покрываются густой черной шерстью. Противно! Самому противно! Через какое – то время я сижу низко на сидении кресла. Если кто-то вдруг сядет на меня, то я наготове, я схвачу его, кто бы это ни был. Хорошо, что существует договоренность: не в своё кресло не садись. Глаза у меня, скорее всего, фасеточные; я вижу всё, что сбоку и сзади меня. Ядовитая слюна у меня всегда наготове. В кресле не очень-то пороешься. А норка мне всё же нужна! Ну, вот бумага. Она пригодится! Трёх листиков мне вполне хватит на нору. Теперь склеить надо всё паутиной. И оклеить изнутри. Потом вместо кресла незаметно появился овраг, заросший лианами и высоченными деревьями. Я только бамбук и пальмы мог узнать среди них. Пополз я по склону. Брюшко мешает ползти. Паутинные железы мои вспухли. Буду продолжать паутиной обклеивать норку. Потом ловчими сетями займусь. Всю территорию свою сетью обмотаю…Кого-нибудь, да схвачу!
А однажды мне явились лица родителей. Одни лица. Без туловищ. Они и говорят:
– Сына, возвращайтесь! Беспокойно за вас. Вадик, возвращайтесь! Богом просим!
Преобразования в животных были у всех. Переход из одного состояния в другое для каждого был мгновенным. Наяву превращения со стороны не заметны, не определишь, когда и в кого кто превратился. А среди нас и мамонт был, и краб, рыба, черепаха, улитка… Впечатлениями кратко делились – посчитали, что скрывать не будем, нет смысла, а может открытость даже и пользу принесёт…
Юрий побывал мамонтом. Ноги, говорит, – мохнатые столбы, бивни, хвост – всё было при нём. И всё это он чувствовал. Мог махать хоботом. Хвостом… Бивни чесал о принтер. Принтер у него на глазах оказывался громадным пнём, поросшим поганками…
А Слава так рассказывал о себе:
– Я побывал рыбой. Нет большего наслаждения, чем «стоять» в воде, во встречном течении. Плавниками шевелю, чтобы держаться на месте, хвостом подправляю. Кругом трава речная извивается. Мелочь всякая проносится, взвеси. Прохлада – блаженство. Век бы так...
Но удивил всех Сошман, сказав, что он – водяной динозавр, похожий на того – из озера Лохнесс. Самые запоминающиеся ощущения, говорит, – содрогания; по всей длине тела судороги какие-то проходят. И икота. Часто и подолгу. Как от холода.
Пытались понять, что это с нами происходит? Может быть, это «попадание» в другое время, в другое пространство? А может быть, действовало какое-то излучение?
Теперь нам яснее, отчего иноземцы мрут, как мухи. Отчего летающие тарелки для них становятся летальными. Это какие же нервищи надо иметь, чтобы выдержать такое? Пребывание в новом качестве. С внезапными переходами. Им, таким тщедушным? А может, на них ещё и иными были эти воздействия? Более сокрушительными?
А тут вдруг в каюте раздался глас. Проникновенно-торжественные слова, полностью подчиняющие себе, раздались так громко, что все мы схватились за уши:
– Астронавты! Вы проявляете ненужную самостоятельность! Вы снова полётную жуть захотели испытать? Или вы зомбированы и подчинены этой чертовщине? Запомните: вы – наши посланники на Землю. Вы определены в число тех избранных, кому доверена важная историческая миссия – донести через сотни лет, через наводнения и извержения, которые неизбежно обрушатся на Землю, генофонд жителей НАШЕЙ планеты.
Отвлеклись? Развеялись? Пора выполнять своё предназначение!
Запомните каждый свой следующий шаг и выполняйте неукоснительно: надо приземлиться у известных вам Мокрых Выселок. Проверка – по дорожным знакам. Только там имеется почва, в которой гарантируется сохранение ваших генов. Выпить стакан чёрной воды – это спасительный яд. Он позволит вам впасть в анабиоз. О погребении не думайте; вас зароют! А в нужное время специальные наши посланцы вернут вас к жизни.
Командор, сидя за приборной доской, обратился к нам:
– Ребята! Возвращаемся? Не будем раздражать другую цивилизацию!
Ответом ему было дружное – Ура!
Юрий Кирсанов поколдовал за штурвалом.
– Дорога к дому началась, – важно сообщил он нам. – Но это не всё. Земля ведь не стоит на месте, она утюжит орбиту, – после манипуляций с логарифмической линейкой, Юрий пошевелил губами, подправил штурвал. Потом сообщил:
– Всё, ребята, я скорректировал курс; через двадцать дней увидим наш шарик.
Увидели мы земной шар ровно через двадцать один день. Шар был жалким, размером с теннисный мячик. Понятно, что мячик этот увеличивался по мере приближения нас к Земле.
Посадил тарелку наш командор в сторонке от Мокрых Выселок, на целинном поле, за Щучьей канавой, пояснив нам:
– От встреч с мокровыселокчанами нам пока надо уклоняться. Переход от невесомости к земным нагрузкам обычно для космонавтов проходит очень болезненно; для общений мы будем слабы.
Так и было – почти весь день мы пролежали пластом. Ноги у каждого были ватными, а руки свинцовыми.
– Ещё одно «но» на нашем пути может встретиться, – задумчиво произнёс командор. – При приземлении тарелка обгорает, а поэтому люк может заклинить…
Похоже, я быстрее всех пришёл в себя. К концу дня я смог встать, пошатываясь подошёл к люку и дернул ручку. Дверца люка плавно отъехала в сторону. Гляжу, а на поляне дедушка Толик Лысый с берданкой сидит.
– Дед, убери свою дуру. Ты что тут?
– Так я думал, эти прилетели, откидываться будут. Любопытно же посмотреть. Никогда их живыми не видел.
Юрий, Витя, Слава и я по возвращению видимся каждый день. От расспросов посторонних мы отмахиваемся, сторонимся их. Нечего нам им говорить. Врать не хочется. Но и откровенничать не будешь, что, мол, побывал я в панцире улитки… Так быстро определят нас в белую палату со смирительными рубахами и шприцами.
Испуг, оцепенение и липкий страх, что иногда испытывали мы в полёте, постепенно покинули нас. А напряжённость какая-то всё ещё сидела внутри каждого и пока не отпускала. И никакого желания общаться с земляками не было…
Соберёмся мы возле «Ласточки», сядем и молчим. Конечно, о пребывании в чужом обличие мы вообще даже не заикаемся. Это ведь в полёте мы были вместе, но «зверел» каждый из нас по-своему.
Юрия быстрее всех, видимо, отпустила напряжённость, он адаптировался и смог погрузиться в повседневную жизнь. Он стал регулярно посещать занятия поселковой музыкальной школы.
Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы
