Комментарий | 0

Фейкуй, пока не сдох: Москва Размика Кочаряна как смертельная инъекция

 

(Издательство "Чтиво")

 

Представьте поздний вечер на Патриарших прудах. Воздух здесь кажется слишком стерильным, от него першит в горле и слегка подташнивает. Вокруг сидят люди, разбогатевшие ещё в девяностые: они называют рестораны «объектами», едят под белыми скатертями, слушают хрип грузинских певцов и обсуждают котировки. А рядом с ними, прямо за липкой барной стойкой заведения со странным названием или просто на асфальте, сидит Саргис — герой книги Размика Кочаряна «Виски сауэр». Он только что перевёл две тысячи рублей здоровенному лысому грузину, который плакал у туалета из-за мифического брата и целовал героя в шею. Зачем он это сделал? Сам не знает. То ли потому что физиологическое желание сходить в туалет по пирамиде Маслоу стоит выше сомнительного альтруизма, то ли просто чтобы этот плачущий мужик, наконец, отстал и можно было добежать до кафешки.

Патриаршие пруды в романе — это не фон, а живой, хищный персонаж. Токсичный симулякр, подпитывающийся жизнью тех, кто попадает в его орбиту. Для современной московской прозы Патрики — давний штамп, знак буржуазной иллюзии. Кочарян же доводит этот образ до предела: район становится чистилищем. Ты приходишь сюда не жить, а подсматривать за жизнью — через стекло бокала, как через экран.
Город у Кочаряна расколот надвое. В Коптево — всё по-настоящему: дом проткнут мусоропроводом, как хребет. В центре — сплошной глянцевый муляж. И вот самое мучительное — это дорога. Героя выворачивает в метро, лестницы уходят в бесконечность, везде сквозняки. Тело просто отказывается быть в центре, выталкивает его, как чужой орган. Центр — фальшивка, и организм это чувствует. Он гонит героя обратно, домой, в Коптево.

Центральная философская ось романа выражена фразой, которую автор приписывает Сергею Довлатову: «бедность — черта характера». Но Саргис называет себя иначе — «бедняком, у которого есть деньги». Его бедность лишена материального измерения; это экзистенциальная несовместимость с миром капитала. В отличие от людей, разбогатевших в девяностые, герой Кочаряна находится в состоянии перманентной внутренней эмиграции. Его бунт против системы предельно бытиен и физиологичен: дважды помочиться в унитазе со стульчаком вниз просто потому, что имел такую возможность; купить снежного ангела на сырой гостиничной простыне среди мусора; собирать вокруг себя липкие салфетки и коробки от пиццы. Через эти жесты маргинала он пытается зафиксировать своё существование в мире слишком чистых людей, от которых «не пахнет людьми».

Эта тотальная неуверенность в собственном праве на жизнь порождает классический синдром самозванца, доведённый до абсолюта. Герой одержим идеей Fake it till you make it, но применяет её к собственной идентичности. Весь роман превращается в хронику одного большого, изматывающего перформанса. Саргис притворяется бедняком, чтобы оправдать перед собой собственное бездействие. Притворяется писателем, чтобы легитимизировать право сидеть в баре до закрытия, чужой постели или на лавке во дворе. Притворяется местным жителем богемного района, хотя спит там исключительно по случайности. Отсюда растут ноги у всех диалогов в книге — люди говорят друг с другом не ради обмена информацией, а ради проверки границ чужого терпения. Любой разговор становится стресс-тестом: сколько нелепых откровений о детских травмах или физиологических отправлениях собеседник готов выдержать, прежде чем уйдёт.

Москва Кочаряна населена удивительными людьми, которые проносятся мимо калейдоскопом, оставляя лишь привкус абсурда. Вот Минас, дизайнер и лучший друг, который искренне поддерживает начинающего писателя, хотя сам пишет настолько хорошо, что их дружбе уже подписан приговор. Вот Гена, сетевой гуру отношений, который делит мужчин на рыбаков и охотников, а женщин — на типы, пока механически жуёт авокадо-тост. Вот узбек Джаха из студии Артемия Лебедева, поселившийся в творческой коммуне на Патриках. Джаха моет полы во дворе своего элитного дома, собирает чужой мусор в пакеты и учит героя главному правилу выживания: чтобы пить на Патриках, нужно сначала выпить литр дома, иначе тебя просто стошнит в такси, и ты туда не доедешь. Эти персонажи пытаются собрать свою личность из осколков постсоветской травмы. Почти все взрослые мужские фигуры — это люди, которые либо сломались, либо превратились в функции (Директор). Саргис панически боится повторить их путь карьерной гонки, поэтому выбирает осознанное падение вниз. Его пьянство — это форма забастовки против сценария, написанного родителями-акционерами.

Женщины в этой книге пролетают сквозняком, оставаясь недоступными инопланетянами. Света-феминистка, которая отказывается садиться на уступленное место; Настюха-художница с пушистыми бровями, рассказывающая, что лучше бы её отца застрелили в Афганистане, пока держит ручку между средним и безымянным пальцами; Алина из высшего света, которая после омлета с мёдом ведёт героя смотреть поло на породистых лошадях. Каждая встреча заканчивается ничем, обнажая главное: мужской рациональный ум не способен просчитать женскую природу. Попытка написать колонку «Пять вещей, которые меня бесят в женщинах» проваливается, потому что живого человека невозможно втиснуть в типологию из глянца. Жизнь хаотична, и единственный честный вывод, к которому приходит герой — ему некого винить, кроме собственного страха перед близостью.

Главная особенность стиля Кочаряна заключается в его ритмической полифонии, построенной на резком диссонансе. Текст постоянно меняет темпоритм, заставляя читателя испытывать нечто похожее на кинетоз — морскую болезнь прозы. Длинные, вязкие периоды глубокой интоксикации, где мысль тонет в деталях интерьера, сменяются короткими, хлёсткими фразами утреннего отрезвления. Язык романа густо замешан на матерном московском говоре. В современной литературе обсценная лексика часто служит инструментом эпатажа. У Кочаряна мат звучит иначе — это естественный фоновый шум московского двора, ровный гул центральной нервной системы города. Герои не ругаются матом, они им дышат. Через эту грубость прорывается почти детская уязвимость. Герой постоянно рефлексирует над тем, кто он такой. Бизнесмен? Нет, чайный барон с одним таджиком Бахой в гараже Подмосковья выглядит нелепо. Писатель? Пока нет, есть только неопубликованные рассказы и липкое чувство стыда за отправленную статью редактору «Космополитена».

Существование в режиме черновика — это болезнь, поражающая саму ткань мышления. Герой не просто думает, он постоянно редактирует собственную реальность, словно готовит пост для тайной соцсети. Даже предельная интимность не минует этого фильтра: всё происходящее тотчас примеряется на взгляд со стороны. Литература в этом мире превращается в механизм монетизации стыда. Торговля травмами редактору глянца — вот портрет современного творца, который сбывает свою искренность неуклюже, за бесценок, и каждый раз чувствует себя самозванцем.

Кульминация этого поиска наступает ближе к финалу, когда градус абсурда достигает точки кипения. Герой блюёт зелёным холмом посреди английского поло-клуба, пытаясь избавиться от внезапного приступа ненависти к показухе, которую излучает директор Владимир. Или чуть раньше, когда он вместе с Джахой лезет по пожарной лестнице отеля «Марко Поло», чтобы распить бутылку виски на крыше, мочится оттуда вниз на головы прохожих, называя это бунтом против зоны комфорта, а потом получает замечание от охранника. Эти сцены доведены до такого градуса гротескного боди-хоррора, что вызывают смех сквозь слёзы. Телесность романа заслуживает отдельного внимания: тело героя постоянно предаёт его, оно слишком вещественно, слишком потно и громко для этого стерильного района. Еда никогда не бывает вкусной — она либо топливо (бургеры), либо источник тошноты (омлет Алины). Процесс поглощения пищи описан с физическим омерзением. Мир буквально химически герою не подходит.
Но самое страшное случается утром. Просыпаясь с тяжёлой головой в обезличенном номере отеля «Балчуг» с видом на Кремль, Саргис понимает, что вчерашний пьяный угар прошёл, а пустота осталась. Передозировка наступила. И тогда становится ясно, зачем нужна была вся эта медицинская структура книги («Состав», «Фармакологические свойства»).

Жизнь в Москве действительно похожа на хроническое заболевание. Чтобы выжить, приходится принимать внутрь всё подряд: дорогой алкоголь, табачный дым, случайных людей, их глупые истории и собственную неприкаянность. Принимать художников, директоров, мальчиков с заботливыми отцами и самих чужаков. Главное правило одно: знать свою дозу. Иначе однажды утром ты проснёшься на деревянной лавке во дворе Джахи, посмотришь на свои грязные джинсы и поймёшь, что стал таким же экспонатом, как и те, над кем вчера смеялся.

Если искать литературных родственников «Виски сауэра», то ближайшим окажется Сергей Довлатов. От него Кочарян взял структуру анекдота, выросшего до трагедии, и умение видеть смешное в безнадёжном. Однако есть принципиальное различие. Герой Довлатова — наблюдатель, он всегда чуть в стороне, он сохраняет достоинство даже в милиции или вытрезвителе. Герой Кочаряна полностью растворен в среде. У него нет позиции наблюдателя, потому что он сам — часть грязи, которую описывает. Он не судит этих директоров, феминисток и конюхов с поло-клуба, он один из них. От позднего Виктора Пелевина книгу отличает отсутствие эзотерической подкладки. Если у Пелевина московский морок — это заговор иллюминатов или сбой матрицы, то у Кочаряна морок имеет вполне земные причины: варикоз матери, тяжёлый стул из детства, страх перед лестницами и желание помочиться с крыши отеля. Никаких высоких смыслов нет, есть только биология, урбанистика и экономика стыда.

Размик Кочарян написал инструкцию по выживанию в городе, который делает вид, что его нет. И главный побочный эффект от прочтения этого текста — острое чувство узнавания. Как признаётся сам герой ближе к финалу: принимать нужно всё — художников, директоров, рыбаков, мальчиков с заботливыми отцами и самих чужаков.

Главное — вовремя понять, когда наступает передозировка. «Виски-сауэр» оставляет после себя тяжёлое послевкусие несварения культуры. Этот роман нельзя проглотить залпом. Его приходится пережёвывать долго, чувствуя привкус пепла и металлический холод бокала. Текст фиксирует состояние поколения, которое научилось блестяще формулировать свою боль, превратив страдание в качественный стендап-материал, но окончательно разучилось проживать эту боль всерьёз. Выхода из этого состояния книга не предлагает — единственным способом взаимодействия с реальностью остаётся бесконечный цикл приёма внутрь алкоголя, людей, города и самого себя, пока доза наконец не станет смертельной.

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

Поделись
X
Загрузка