Жизнь как есть

Покинутое – помни

Из коллекции закатов. Без ветра сползаются серые громады – собрались и повисли одной невозможной непадающей тяжестью. Но что-то мигает под ними, пестря и блестя – подпирает их снизу стена долгожданного ливня. На глазах ветшает она, зыблется, осыпается – вот одни уже изъеденные столбы на тёмно-багряном с алеющим маревом фоне – и прошивают их, будто наспех скрепляя, острые сполохи молний.

Вот так в тишине и безветрии надвигаются на нас и всякие знаменательные события. А верный твой пёс внутренний голос сидит себе смирно – не скулит, не воет, не тащит зубами куда-то. Ну и что, что значительное всё это и разорительное? Что же теперь, не обедать из-за него? отменять визиты гостей? Контракт заключён – и с каждым новым прожитым годом обновляешь подпись: да, согласен – и ещё, и ещё раз согласен. Ниже читать? – а что там? – опять что-то нарушил... Всё то же: вычеты, отчуждения, размер неустойки... Да забирайте и убирайтесь! Не до вас: тут жизнь, понимаешь, утекает сквозь пальцы – а они со своими страховками и сложными процентами. Как тот благородный отец, что грянул громогласно: «Да что такое весь этот мир и все вы, в нём живущие – по сравнению с честью моей дочери?!» Вот это я понимаю постановка вопроса! Но не сходное ли и у нас, мелкотравчатых – когда гоняем прочь благоразумный внутренний голос – и вдруг как с головой в водопад – во что-то убыточное, самоубийственное и в разумных пределах вполне обходимое. Но шагу уже не отступим назад, вверяясь не благу, не правде, не пользе, не жизни – а собственной самости.

***

Втайне от себя чему-то вверяясь, получил я весть от своих взрослых домашних. «Дом продан – как то и было с тобой обговорено. Готовимся к переезду – приезжай подсоби» Как в том немецком фольклоре: «Чем унывать, споём-ка лучше весёлую песенку!» Только не был бы я не кто-нибудь, а русский. Да ещё из тех, кто родился и жил не в России – и вдалеке от неё умел тосковать и по ней. А по чьим-то великим словам, только нам, русским, дано понять и чужую такую тоску – совсем как свою.

Собираясь в дорогу, решил я что-то такое чужое понять – и снял с полки книгу с давно заложенной страницей. Всё тут многозначительные совпадения – ибо отмечен здесь был стихотворный сонет одного изгнанника. Да ещё в переводе на русский язык другого подобного изгнанника – Ивана Бунина. Автор сонета – гонимый поэт – сорвался с собственной родины по чужой и недоброй воле – и не кого-нибудь, а самодержца Всея Руси. Однако умел он в чужбинном краю смотреть, замечать, впечатляться, собою других впечатлять – и выражать всё это в поэтических строфах. (В который раз доказав, что злая судьба для поэта – великое благо для любящих поэзию.) Его путь пролегал из соседней с Россией и в то время подвластной ей страны к нашему южному морю – и дальше в Тавриду. И тут является третий изгнанник – ваш непокорный литературный слуга. Маршрут автора сонета и завтрашний мой сближались и пересекались – хотя и только в пространстве. Но я, как вы поняли, всю жизнь доверял вневременному. И был теперь приготовлен с этим гонимым свидеться – и если не высказать самому, то хоть от него что-то услышать, усвоить – совсем как своё.

Ещё бы не знать мне это «встречное» место! Согласно строкам сонета, подъезжая к нему среди степей и ближе к ночи, автор видел не так вдалеке что-то светящееся, – в подлиннике “lampa”. Что-то, что Иван Бунин трактует как «огонь маяка», а другие переводчики как «факел», «лампада» или «свет из окна прибрежной хаты». Лично я склоняюсь к последнему – и тогда скорее всего пришлось скитальцу в этой хате заночевать. Ведь приближался он к нашему городку со стороны супротивного берега – а оттуда к нам немалый путь – в обход половины лимана, пересекая или реку, или два тогдашних морских гирла с быстрым течением. Мостов тогда не было там, как и перевозчиков в ночную пору. Как же он мог – или его ямщик – так непутёво рассчитать?..

Но это загадка не оптимальных маршрутов, а творчества и искусства. Ему не главное было вовремя и подешевле добраться к гостинице – не в турпоездке он был, а в чужой и недоброй воле. Многое было ему оттого всё равно.

(Ещё один изгнанник писал примерно так: «Менi однаково, чи буду я похован на УкраÏнi, чи нi. Але чи буде моя УкраÏна вiльна, чи нi – то не однаково менi» И тем установил очередной высокий стандарт предмета поэтического неравнодушия)

И мне тоже сделалось многое всё равно, когда дошло до меня, что наш дом для меня исчезает, а с ним и мои Уходящие Лета. Чем тогда вправду заботился автор сонета – это сделать пометки в блокноте, для будущих строф. А это «встречное» место, в дальнем виду лимана, оно как бы граничное – последнее, откуда и он, и я, двигаясь навстречу друг другу, ещё могли расслышать зов – каждый из своего противолежащего далёка. Он озирается, мешкает, слушает... – «Но в путь! – никто не позовёт...» (последняя строка сонета). К этому мигу он всё уже сознал, и взвесил, и разделил: всё вокруг него чужбинное, изгнанническое волею творчества было им завоёвано и присвоено. Приняло на себя и его душевные раны, и радости, – и всё это чуждое внешнее вместе с его родным и памятным внутренним стало чем-то одним – единосущным и вневременным.

Вот что расслышал я в той мимолётной встрече и успел уяснить. Вот только в сонетах я не силён. Мне бы чего попроще – да хоть сходить на рыбалку – в последний раз из родимого дома.

***

Велосипед, резина, набитый снастями рюкзак – всё это с недавних пор позабыто. Три года уже прошло как лавливал я «хороших». Иду совсем налегке, захожу в летний лиман и обменявшись молчанием с ним, уношу с собой разве что горстку памяти. Куда и делись поля куширей на пол-горизонта охватом – лишь редкие гривы осоки едва глядят из воды на новых изменчивых отмелях. Недолго ещё – и закрепится на них и заколышется новая зелёная стена – и моя душа, перейдя в кого-то нового и мечтательного будет являться сюда в предрассветье, ломиться сквозь чащу и нарочито чертыхаться, чтоб не скатилась слеза от нестерпимого счастья. Так нам положено думать – но чужды мне эти думы. Холоден я к своим горячим наследникам, и ни к чему мне златая цепь поколений. Пусть рвётся где хочет она – пусть каждый из нас, кто узнал, чтó в этой жизни почём, подобьёт свой итог и замкнёт на себе историю мира. Ну разве что перепишет отчёт красивым почерком и отошлёт в какой-нибудь самиздат.

Вот и моя песчаная отмель – удобно стоять в ней по пояс в воде – и эта новая мягкая осока не захватит мёртво крючки как блаженной памяти крепкие кушири. Слева видны замоложские кручи, по другую руку крепость и край городка врезаются в синий с серым отливом простор, – внизу он глухо толчётся, рябит, – он слишком знаком мне, чтобы быть материальным. Ветер слабел, холодея; волны лоснились и ластились по-кошачьи. Подводный народ безмолвствовал, становилось сонно-тревожно. Уволок поплавок немаленький окунь – взвился наверх, но ушмыгнул, едва коснувшись руки. Сознание путалось меж явственным и памятным...

Положим, всё это так – и жизнь, обрастая потерями, всё тяжелеет и сочится в какой-то подземный колодец. Но дождусь ли я сегодня улова – хоть памятного, хоть какого? Мы с Лебедем бывало приваживали его, распевая на два безголосья что-нибудь лиричное, задушевное. Теперь я избрал для того «Олесю» (ансамбль «Песняры», если кто помнит). Заслушавшись меня, не устоял и поймался карасик – но тоже убёг обратно. Всё что вокруг вздохнуло и напряглось, ощутимо теряя тепло. Я достал из промокшего кармана кулёк и выбросил остатки макухи, целясь комками в перья поплавков. Один из них странно дёрнулся – то ли от попадания, то ли бычок-школьник, убегая от старшего, ткнулся башкой в леску. Вот ещё раз... – подсекнуть разве? Как мы с другом прикалывались, когда кто-то из нас вкладывал в этот рывок весь талант и внутренний трепет – и на крючке трепыхалось что-то едва различимое. Сколько было рукоплесканий, целительного сарказма! Я всё же решился – вышло ни туды ни сюды, половинчато как-то – но втугую натянул леску, заводил у верха воды и зашлёпал хвостом, глотая воздух, желтобрюхий. «Короп, килограмм на шесть!» Нет конечно – но был то железно «больше хорошего», как раз по размеру подсаки – в самом расцвете творческих сил, вёрткий, упитанный и... последний в моей жизни.

Надо же: как раз в тот момент проплывала не очень вдали компания на лодчонке. Три толстые бабы горланили песни, а худощавый мужик сплавлял их куда-то, отталкиваясь шестом.

- Мила-а-й! (Где-то я уже это слышал...) Не остаться ль нам тут со тобо-о-ю? – сымпровизировала одна из них в мою сторону. Но никто, никто не должен был знать, что я уже не здесь, не в этом их миру! Быстро выпутал я удачу, и упрятал в кошёлку, и не дал поглядеть певуньям. И благодарствие Олесе, – как выражалась моя соседка по школьной парте Зинка: «Дай ей Бог удачно выйти замуж и дружить с хорошим мальчиком!»

Холодало усердно; путь домой был не близок, в топях и дебрях. Но ещё одна звонкая встреча втиснулась в этот вечер, опутав намёками и окуная в этот, как бишь его, чистый кладезь народной молвы. Поодаль от берега, приткнувшись на козлах, четверо байстрюков таскали мелких бычочков. Порядком продрогшие, как они обрадовались, завидев меня! «О!.. Дывысь!.. Дядя!.. Пешеход!.. Здоровенькi булы!.. Кого спiймали?.. Грипп спiймали?.. Ура!.. З Новым вас Роком!!» Много ещё чего кричали они вдогонку и вперемешку – вопли слабели, а шум в камышовых гривах рос и крепчал. Я не шутя боролся с болотом, потерял сухую тропу, хватался руками за ломкую, с зелёным соком осоку и жёсткие стебли каких-то жёлтых цветков, – и так было жаль, что никогда не узнаю как зовутся они, будто от этого что-то зависело. Жёлтизна подступала и по краю сохнущих листьев, и на рельефном узоре их прожилок. Рановато для июльской поры – и неспроста это всё...

***

По части прощания со всем дорогим и родным я мог бы уже подрабатывать квалифицированным экспертом. Но приходит пора прощаться и с самим прощанием. В последний день пришёл к Пикету – без удочек, посидеть просто так на прибрежном песке. Волны бежали наискосок, тихо накатывались, отступали, оставляя вместо себя пузыри и рачков – те сучили лапками, кружась и подскакивая, ожидая новой волны-качели. Где кончался прибой, сновали муравьи: большие – солидными перебежками; помельче – резвее и безостановочно; а меж ними какие-то крохотные создания носились с отчаянной быстротой и наткнувшись на муравья, панически меняли свой и без того бестолковый маршрут.

Под вечер заволокло вышину редким белёсым рядном. Я вышел пройтись по двору, не прозревая, что намеченный вскоре повторный сюда приезд не состоится по ряду объективных причин. Но вот вам тайна памяти: этот вечер остался в ней таким, как если б не просто я то прозревал, но в точности знал наперёд. Как будто память способна сшивать ленту времени с переворотом, как лист Мёбиуса – чтобы не чудилось нам, что есть у него иная и недоступная нам сторона – «неведомое грядущее». Память внушает нам жить, как если бы всё наперёд нам было как Богу известно. Посему: уходя – уходи; покидая – бросай; «не жалей, не зови и не плачь» Одного лишь страшись: позабыть всё покинутое. При жизни ещё, а может на последнем её краю оно тебе то припомнит – явится в одночасье живее всего настоящего и явью своей обескровит.

Дом обветшал и зарос, у входа в сад две огромные ромашки на тонких ножках смотрели дико и сторожко. Трава выползла за ворота на улицу, стена дедовой лавки пошла трещинами, и проходящие школьники чертили на ней свои смешные граффити. Внутри оставалась на полках всякая дребедень: детали швейных машин; колодки виноградного пресса, чисто вымытые как для нового сезона; пачки папирос – дед всегда надрывал каждую, брал из неё одну-две и начинал новую – я так и не узнал почему; синюшные кульки с купоросом; кипы каких-то ведомостей... Сколько раз заходил я сюда – хотелось всё перебрать, рассмотреть, припомнить, понять, связать концы. А теперь уже скоро стемнеет, и завтра вновь уезжать – и даже и это я не успел. И все эти кроткие вещи куда-то уйдут, ссыпятся кучей в один океан нашей материи-матери – всего что ни есть «прародительницы и восприемницы», как завещал её звать античный Платон.

Даже перед собачьей будкой поднялся бурьян – и пёс боялся в неё идти и ночевал под прохладными звёздами. В саду на тычки для винограда как в детстве садились красные и золотые стрекозы: поймаешь одну за хвостик – она изогнётся и кусает тебя за палец как пёс во время игры – несильно и понарошку. Из углов и закутов уже тянутся тени – всё обойдено, обшарено под навесами: нет ли какого гостинца оттуда – из прошлого? Не проснусь ли я вдруг, чтоб сказать себе с замираньем: «завтра – в четыре утра»? И разве не сон эта вечная память всего что вокруг: теряющий контуры двор, сад в спешащих потёмках, тень деда, сидящего на табуретке у крыльца... А за воротами внезапный гомон и смех: две девочки ещё резвились на пустой улице и прыгали по расчерченным «классам». С каких таких они ближних домов? – никак не припомню. Ба! – это видимо дочки той самой соседской дочки, от чьих прелестей мама в детстве меня берегла и занавешивала окно в ихний двор. Будто невесть какая преграда. Но не скажите: была она из себя весьма ничего... Золотая кайма на окраинах тучек, зуммеры цикад высоко на груше – и отовсюду уже подмигивали вечные наши утешительницы: «Всё проходит – так надо...» Пёс у будки, лёжа в пыли, поводил ко мне ушами, – отчего-то казалось, что пребыть ему здесь ещё очень и очень долго – после меня и всех остальных – когда настанет покой на Земле и готовность к чему-то – «и весна, и весна встретит новый рассвет, не заметив, что нас уже нет»

Но может быть вспомнится тогда ему, как я сегодня с ним играл. Стемнело совсем – оставалось идти в дом и пытаться поспать. Глухо саднило внутри – и не читалось уже, и не чаёвничалось, да и не тосковалось толком. Крепко уснули от переездных трудов мои взрослые домашние – только я тынялся и маялся как простуженное привидение. «Включить разве телевизор без звука? – хоть как скоротать этот бессонный час...» Нормально так я придумал! – прокрался в темноте в гостиную, нашарил кнопки, но перепутал их: вместо «звук отключён» двинул на «полную громкость». Как на грех там шёл крутой боевик: дикий рёв, проклятья, стрельба, вопли и стоны, разрывы фугасов прорвали ночь одичалой лавиной. Вскочили с постелей все мои близкие и все далёкие – соседи, коты и собаки, вся улица, город, вселенная, вся святая полночная тишина – и долго ещё причитала, лаяла и сулила нелёгкого...

Так я отметил расставание с самым дорогим, что у меня было, и по всем древним заповедям полагалось держать за собой.