Рейтинг публикаций

...я, вообще-то, все это тут пишу вовсе не для того, чтобы кого-нибудь уличить. Мне просто кажется, что в двадцатом столетии в культуре тоже произошла некая подмена, наподобие тех, что я перечислила выше, очень на них похожая, но гораздо более глобальная и радикальная: человеческую гениальность теперь практически все стали почему-то отождествлять с расслабленной олигофренией.

«Лупетта» представляет новый (для России, по крайней мере) тип литературы: постмодернизм, замешанный на авторской крови. Парадоксальное сочетание.

...телефутуризм – это вообще не футуризм, а лишь особая форма субъективизма и эстетизма, совокупность выбранных человеком этических и эстетических императивов, требующих от него изменить свое поведение – но при этом нуждающихся в обоснование через отсылку к будущей, хотя и почти не существующей цели.

В романе про современного Одиссея слово Швейцария не упоминается ни разу. Эта страна - сама по себе излишество, ибо даже имени ее нет места в (относительно) современном мифологическом пространстве. Жить, не замечая лишнего своего, - не в этом ли мудрость? Я не умею; дожидаюсь мгновения, когда вода и воздух принимают одинаковый оттенок - индиго с жемчужным налетом; откладываю образчик на память, ибо фотоаппарат неминуемо все исказит; и сворачиваю на Seefeldstrasse, чтобы сесть на трамвай.

Короче, опять все та же книга о вкусной и здоровой пище.

Рассматривая кровавые взаимоотношения поедателей и поедаемых на заре человеческой истории, автор делает вывод, что человека создал не труд, а смертельный страх перед ближним своим. Поверить в это, честно говоря, трудно, как трудно с помощью одной лишь теории насилия объяснить происхождение государства: если определенный уровень развития общества не достигнут, то насилие хоть день и ночь применяй - государство от этого не образуется.

…книга эта дышит свободой, пронизана ветрами свободы, и каждый, полагаю, во всяком случае, очень многие способны это ощутить в полной мере. В свою очередь, эта свобода является посылом к потребности дальнейших размышлений над тем, что описано в книге. Содержание книги – как мне представляется – весьма непростое, во всяком случае, уж точно неординарное.

Извечное писательское заблуждение: раз Слово было у Бога и Слово было Бог, то и мы причастны к Божественной силе и славе.

На сероватой окраине краснокирпичного Вальядолида - значит, по меркам прежних веков, - на безнадежной окраине, стоит неприметный домик. За оградой, во вполне сухопутном дворе, - непокорная ржавчине модель парусника. Почему бы и нет? В домике мог жить бывший моряк, а игрушечным корабликам, пусть и железным, цена невелика. Любознательные пришельцы, не поленившиеся добраться до дальних закоулков туристского справочника, уже знают, что моряки никогда не жили в сереньком доме, который относительно нов и возведен на месте другого, несохранившегося строения. Колер его остается домысливать, но в нем, действительно, доживал свой век отставной моряк. И не просто моряк, а адмирал. Звали его Христофор Колумб.

Бедная религия – общий знаменатель всех вер, их всеобщая форма, ставшая содержанием постатеистической веры.

Любовь склонна к созданию мифов, средоточием которых становятся имена любимых, от Беатриче до Лушки. Все пространство русского языка заполнено малиновым звоном любовных имен, призываний и молений. Но имяпоклонство, фетишизм имени таит в себе и опасность профанации именуемого. У любви, как и у веры, есть своя апофатика.. Не произноси имя своего любимого всуе. Любимое остается в молчании, в той ночи, которую нельзя называть.

Если неприкладное искусство специфично единственным – испытанием сокровенного мироотношения, то почему нужно думать, что испытатель только испытуемых испытывает (нас, слушателей)? Что если и себя?