Рейтинг публикаций

Чистый, розово-белый вьюнок в моем сознании всегда будет вызывать в памяти стройную, золотоволосую драматургиню-богиню Нину Садур, корни творчества которой, как и у вьюнка, уходят глубоко-глубоко в толщу русской культуры с её высокой этикой и философией.

Художественный мир, жизнь и смерть Гоголя до сих пор остаются во многом неразгаданными, неизведанными во всей их духовной сложности, таинственной глубине и Божественной правде.

Мост — символ связи с загробным миром, символ перехода от жизни к смерти. Ты строишь его перед собой, он рушится сразу за твоей спиной, он может быть просто лодкой Харона, может быть взглядом за горизонт или воспоминанием.

Россия, сильно изменившись внешне, остаётся очень похожей на гоголевскую Русь: и в учреждениях вечно встречаются кувшинные рыла, и аферисты выигрывают в большей степени, нежели люди, занятые устроением собственной души... Остаётся зайти во дворик и поглядеть на скорбный памятник Гоголю, так точно передающий поздние настроения самого грустного классика…

Что делают философы современной цивилизации, начиная с древних и античных мудрецов до наших современников, пытаясь найти точку достоверности, которая стала бы началом познания? Они различными способами описывают одно и то же – современный тип атомарного внимания.

Понял ты как-то раз, что гад гада прикроет…/ И прикроет надёжно – вмешаться не смей. / Так ведь ясно давно, что рука руку моет,/ Тем заметнее это, чем руки грязней.

Без нее, возможно, все цвета мира были бы блеклыми тенями, не реализованными возможностями, слабыми нотами не начавшегося концерта. Без нее, как он это очень хорошо понимал, в этой жизни никогда бы не было ни начала, ни конца, ни ощущения страдания или печали, ни ощущения вечности и безмолвия.

...Проблема, однако, в том, что мы не знаем, в чем заключался этот обряд. Никто из его участников (в том числе Геродот и Плутарх, которые тоже прошли посвящение), так никогда и не рассказали о том, что видели. Судя по всему, что-то гораздо более серьезное, нежели просто клятва, удерживало их от откровений[6]. Известно лишь, что после обряда у людей исчезал страх смерти.

У Галины Дюмонд поэтическая красота нашего Петербурга показана в необычном свете. Показана такой же хрупкой и нежной, такой же воздушной и изменчиво непредсказуемой, как и образ ее героини, как и сам эфемерный и таинственный свет наших белых ночей. И в контрасте с этой хрупкой, таинственной, ускользающей от любых определений красотой еще резче проступает гротескное уродство стихотворствующих и кощунствующих персонажей драмы.

Я журналист. Иногда ко мне приходят люди, подсоченные, как сосны. Смотришь, оболочка, сохраняющая человеческий облик есть: красиво одеты, по моде причёсаны, но вдруг чувствуешь их полное равнодушие ко всему, почти физически ощущаешь внутреннюю пустоту, от которой тянет болотной тиной. Набрось на них, Богородица, белый платок, защити от беды и страданий… Не виноваты они, подсоченные…

я Бога пью \ я кактус на окне \ я с подоконника смотрю через стекло \ как дерево спешит к весне \ а я давно уже живой \ мясистый \ этим мясом пью во тьме \ по самому что ни на есть немногу \ доверчивые корни ищут Бога \ в такой не искренней \ земле

Мы – часть тебя, ты – часть галактики, галактика – вселенной, вселенная – круга миров, круг миров – Абсолюта, Абсолют – ничто, а ничто – часть нас. Да будет, о солнце, воля твоя прозрачной...