Рейтинг публикаций

«Юношеская приверженность моя к экзотике в какой-то мере приучила меня искать и находить живописные и даже подчас необыкновенные черты в окружающем. С тех пор рядом с действительностью всегда сверкал для меня, подобно дополнительному, хотя бы и неяркому свету, легкий романтический вымысел. Он освещал, как маленький луч на картине, такие частности, какие без него, может быть, не были бы и замечены». (Константин Паустовский)

минорное, сезонное явленье – \ молчанье стульев, вечер-сухоцвет. \ отсутствуют места захороненья \ скоропостижно уходящих лет. \ в морщинах лба, \ как в некрологах, \ минуты нервно семенят. \ молчание, \ безденежье, \ тревога – \ скупой постскриптум выходного дня.

...мы отдаляемся от Христа всё дальше и дальше; мы живём сейчас так, будто смерти нет, словно вечно будет длиться этот сверкающий хоровод соблазнов, кружение суеты, и многое, многое….Мы живём, как подлинные материалисты. Но русская поэзия, посвящённая Христу, и событиям, разыгравшимся более двух тысяч лет назад, и не было каких важнее в истории – призывают к иному…

Можно бесконечно долго спорить о том, был ли Христос в действительности Богочеловеком, исписывая сотни или апологетических страниц, или страниц в духе Штрауса и Ренана, однако же совершенно ясно следующее, а именно: миф о Богочеловеке не возник бы никогда, если бы не было Человека.

Дать имя — это познать, наречь — творение завершить, на что из живых существ способен лишь сотворённый по образу и подобию Бога.

Цель пути Израиля двуединая: обретение Бога Израиля народом Израиля по дороге в землю Израиля.

Авимелех пришёл в дом отца, «убил братьев своих, сыновей Иерубаала, семьдесят человек на камне одном, остался Иотам сын Иерубаала, младший, он спрятался». О захвате власти, воцарении сына наложницы сообщают сыну Гидона...

И конечно подпевать лучше хором
И конечно продавать лучше оптом
И конечно пропадать лучше легче
И конечно – ты, куда без тебя...

Необходимо всем писателям сплотиться вместе и встать на защиту святой веры от врагов ея. И.С. Тургенев

Потемнело, сад зашатался, посыпались вороны. Метнулась змейка, ударил железный гром. Бледные руки проворно закрывали рамы. Я боялся взглянуть в сад: опять сидит на сочной траве, полуодетая, с младенцем у голой груди. Перешёптывались верхушки, в шкафу стукались вешалки. Колесо велосипеда крутилось под горку – литой диск. Голоса, Чапаев, пулемётные ленты, в стёклах брызнул слепящий Щорс. Подступило лицо в судорогах, всматривалось, лоб забинтован, в пятнах раздавленных красных вишен...
(...) Гости съезжались на дачу. Буква с чёрными крапинками на жёлтой спинке ползла через страницу. Реактивный гул спугнул курчавые бакенбарды, разлил чай, выскочили с боков два упругих чёрных крыла. Взвилась, возвращаясь в умное небо.

Жизнь – изобретательный сценарист. Если бы десять лет назад кто-нибудь сказал Павлу, что он будет сидеть по левую руку от своего мучителя на поминках собственного отца и принимать соболезнования, он, скорее всего, не поверил бы.

Раз за разом, доставая блокнот, чтобы убедиться, что список родителей, пожелавших усыновить ребенка, при нём, и прежде всего натыкаясь на свою фамилию, Яков Антонович не только не помнил, что ему надлежит сохранять подтянутость, но не помнил себя самого. Так что, когда поезд остановился и все, хлынув к четвертому вагону, вдруг почувствовали необходимость присутствия власти, потребовалось некоторое время, чтобы вызволить Якова Антоновича из задних рядов в круг...