Узелки с запахом

«В наши дни история пропиталась запахами», жаловался Рой Портер. «Стоит споткнуться о «растяжку» запаха – и последует взрыв воспоминаний: из-под плотного дерна ежесекундных впечатлений взметнутся сложные образы» (Акерман Д.). Обоняние традиционно считалось наиболее «животным» изо всех чувств и наименее эстетичным. Удовольствие, доставляемое им, казалось эфемерным и потому недостойным внимания и созерцания. В то же время запах тесно связан с эмоциями, воображением, памятью. Этот «примитивный» и в то же время архисложный чувственно-смысловой опыт с трудом (или вообще не) поддается выражению. Зато полушария головного мозга некогда были отростками обонятельных стебельков. Мы относимся к эволюционной ветви, променявшей обоняние на зрение. В носу – не просто база данных, а целое древо жизни. Мы мыслим, потому что обоняем (Акерман Д.). «В запахе много от экзистенциальной незащищенности, он таит угрозу бытийной задетости» (Очеретяный К. А. Запах…). Именно он воспринят искусством модернизма как вызов языковому творчеству.
Учреждение философии требует дистанцироваться от простого прикосновения, расторгнуть (растрогать) непосредственность (detach/de-touch), охваченность наиболее непосредственным и стесняющим из чувств. Концептуальность и идеальность требуют быть «недосягаемым»; я здесь не беру в расчет обоняние с его хаотичностью и изменчивостью (кошмар философов, самое элементарное и несовершенное чувство человека, выдающее его животное происхождение. Долар М. Не прикасаться!
Хотите увидеть дьявола? – Нюхайте базилик, проросший сквозь череп змеи. Младенцы пахнут молоком и мятой, девушки – цветами, молодые – душистыми васильками. В фольклоре запах – лакмусовая бумажка – индикатор национальности, вероисповедания, социального происхождения, чистоты, греховности, возраста и разделитель «чужого» и «своего». Неотъемлемая характеристика предмета. Существует он исключительно в восприятии, сенсорике личности. Мы беспрерывно купаемся в нем. Связь между сутью мира и человека. Он может быть осмыслен символически, рефлексивно. Литература, оперируя ольфакторием, позволяет улавливать, закреплять и транслировать персональный опыт как часть национального кода.
Люди воспринимают друг друга при помощи чувств в двух измерениях. Слух и зрение позволяют человеку познавать другого человека или предмет, формируя конкретный образ на основе увиденного и услышанного. Чувства вызывают эмоциональную реакцию – впечатление, которое остаётся познающему. Почуяв запах, мы определяем, нравится он нам или нет. Он сберегается внутри нас в виде эмоции, а не конкретного знания. Gestalt,а. Поэтому в языке нет точных выражений, описывающих запах, в речи мы прибегаем к сравнениям со вкусовыми ощущениями. Когда мы говорим «от него кисло пахнет», то это означает только «он пахнет так, как пахнет то, что кисло на вкус». Запах рассчитан на меньшие дистанции, чем слух и зрение. Чувство диссоциирующее: очерчивает личные границы.
Аромат яблок и огурцов может помочь справиться с чувством клаустрофобии. Их запах может менять восприятие пространства, расширяя его. Аромат барбекю имеет противоположный эффект. Джонатан Рейнарц, историк медицины исследовал нюх экспертов: «чайные инспектора» и солодовники учились отличать плохой солод, пахнущий гнилыми яблоками, от «необычно тонкого запаха» хорошего солода, который пахнет как огурец (Гефтер М.).
Под ольфакцией обычно понимается процесс обоняния (принюхивания, вдыхания запаха, распознавания запаха)[1] или «науки о языке запахов, смыслах, передаваемых с помощью запахов, и роли запахов в коммуникации» (Зыховская Н.Л.). Описаны ею несколько параметров «членения» поля для моделирования места запахов в языковой системе: «оценка» (с выделением микрополей «приятный»/ «неприятный запах»); «движение/отсутствие оного» и «абстрактность/конкретность».
Пахнут всегда «чужие»
Сенека писал: «В какое волнение приходят самые свирепые звери от любого незнакомого запаха…». За словом «козлиный» скрывается едкий запах сатира. От удовольствий, по его мнению, «пахнет вином и благовонной мазью». Утверждают, что человек не может испытывать удовольствия от присутствия большого количества людей, поскольку обилие чужих запахов неприятно. Сложно интегрироваться в группу, где не учитываются наши личные ольфакторные предпочтения. Эффект усиливается в обществе с ценностями чистоплотности и гигиены.
Значение запаха в создании образа наций остается неизученным. Крайне мало запахов, однозначно идентифицируемых с конкретной этникой. У азиатов меньше апокриновых желез в основании волосяных фолликулов, чем у жителей Запада, поэтому они считают, что от европейцев пахнет тухлым. Сильный телесный запах встречается у японцев крайне редко. «Пахнущих» могли не допускать к службе в армии (Акерман Д.; 38). Йоко Ивасаки, профессор эстетики университета искусств, замечает разницу в подходе между студентами из Парижа, которые пытались выразить "запахи конкретных вещей»[2], и японскими студентами, «имевшими тенденцию выражать невидимые вещи, такие как страсти». «На дне старых флаконов для туалетных принадлежностей он также часто находил сюжеты своего существования; и все бродячие запахи, запахи улиц, полей, домов, мебели, сладкое и плохое, теплые запахи летних вечеров, холодные запахи зимних вечеров, всегда оживляли в его доме далекие воспоминания, как будто запахи хранили в себе забальзамированные мертвые вещи, подобно ароматическим веществам, сохраняющим мумии», – писал Мопассан.
Социальный вопрос есть не только вопрос этики, но и вопрос носа. Сенникова Е. Ю.
«Ольфакторное отвращение обычно является не причиной межэтнической антипатии, а её проявлением <…> В иррациональном мире расистской политики иностранцы всегда будут считаться вонючими и потенциально заразными» (Гефтер М.). Одним из самых распространенных символов России в Германии XIX века был запах «русской кожи», юфти. В культурах, где групповая солидарность важнее индивидуальности, нагота вызывает меньше проблем, а необходимость очищать тело и избавляться от запаха не так необходима. Индейцы Нового света сначала помнились своей чистотой и сладко пахнущими телами, а в восемнадцатом веке стали говорить о «смрадных» индейцах (Гефтер М.). Биологически обусловленная нечувствительность человека к собственному запаху и социокультурная предрасположенность считать «пахнущими» не свою, а чужие группы, соответствуют национальным символам. В отличие от визуальных образов медведя и казака, изначально западные стереотипы превратились в национальные символы, запах юфти в этом смысле не нашел в России никакого отклика. Свой запах не чувствовался – чужой ольфакторный символ не воспринимался. Подобное чутье демонстрировали, скорее, эмигранты, вырванные из политического и ольфакторного контекста России, как А.И. Герцен. В остальном действовала максима – «плохо пахнут всегда другие».
Контроль над телесными запахами и отправлениями – одна из составляющих процесса цивилизации и становления нового придворного политеса на Западе. На отсутствие такого контроля в русской среде обращали внимание иностранные наблюдатели. Представление о «дурно пахнущих русских» хорошо сочеталось с возникшим в XVII в. стереотипом «дикого московита», недостатком цивилизованности и «варварства». При изготовлении юфти использовался березовый дёготь, придававший ей ни с чем не сравнимый аромат. «Юфтяной запах» русской культуры связывался во мнении немцев, не столько с «русским деспотизмом», сколько с качествами самих русских – они «сделаны из мягкого теста», ребячливы и суеверны.
В коллективистских культурах, членам которых свойственно открыто проявлять свои чувства (арабские, средиземноморские, латиноамериканские), обоняние играет немалую роль в совместной жизнедеятельности людей. Согласно наблюдениям А. Алмани и А. Алвана, «... на арабов возможность почувствовать запах друга действует успокаивающе. Обоняние для них – способ быть «включенным» в другого, и отказать другому в обонянии своего запаха означало бы поступить постыдно. В некоторых провинциях Ближнего Востока сваты, приглашенные посмотреть невесту, иногда просят разрешить понюхать ее. Их цель – не в том, чтобы убедиться в ее чистоплотности, скорее, они ищут – некий томительный аромат ее гнева или неудовольствия. Бурмисы и жители Самоа выражают свои аффекты, прижимаясь ртами и носами к щеке и сильно вдыхая запах другого. Американцы же, напротив, поддерживают дистанцию и подавляют свое обоняние». Запахи определяли социальные границы и контуры ксенофобии. Даже вкусовые пристрастия жестко определялись повседневными запахами культурных границ.
Исследования Дж. Брунера показывают, что носители западной культуры, «развращенные закатами и ароматами», в минимальной степени обращают внимание на роль запаха в жизнедеятельности человека, за исключением парфюмерной промышленности и кулинарии. В то же время обоняние чукчей развито настолько, что позволяет им ощущать тончайшие нюансы запаха. В качестве приветствия они обнюхивают друг друга у основания шеи, описывая с помощью запаха предметы, которым носители западной культуры дают визуальные, вкусовые или тактильные характеристики. Их обонятельные реакции настолько сильны, что ими объяснялись некоторые случаи истерии: непонятность, необычность предмета связана в представлении чукчей с дурным запахом. Для них незнакомые вещи обладают зловонным запахом, ведя к психическому расстройству… Зловоние –кара, призыв к порядку. Каряки, древняя сибирская нация, вместо слова «любить», говорят «нюхать», «пахнуть». Тибетцы вместо поцелуя трутся носами для выражения интимной близости.
Рейнарц предполагает, что запах «стал играть гораздо менее важную роль в европейском обществе современной эпохи», что привело к обесцениванию ароматов и парфюмерных традиций других рас. В западном мире неприятный запах как физическое явление очень тесно переплетается с понятием моральной испорченности, душевного загнивания. Стремление «очистить» социальный организм Запада проявила нацистская Германия.
«С ростом культуры действие чувств на расстоянии ослабевает, а действие вблизи усиливается; близорукими становятся не только наши глаза, а все органы чувств – но тем чувствительнее мы становимся на этих более коротких дистанциях» (Зиммель Г.). В развитой культуре у человека растёт избирательность к запахам, что предполагает селективность связей и в целом, в сторону индивидуализирующей изоляции. Двадцать лет назад в самолетах, ресторанах, гостиничных номерах и в большинстве общественных заведений держался устойчивый запах сигаретного дыма. Большинство его не замечало. Но когда курить запрещено, мы вздрагиваем от негодования, если кто-то курит в помещении или на остановке. Обоняние адаптируется и учится.
«Характерно, что человек, отличавшийся таким фанатически исключительным индивидуализмом, как Ницше, очень часто говорил о человеческих типах, которые были ему ненавистны: «Они дурно пахнут». «Обоняние, которым Ницше столь часто гордится, дано Сверхчеловеку для того, чтобы он удалялся, почуяв малейший признак отсутствия чистоты» (Зиммель Г.). «Едва уловимый аромат» мог значить больше, чем «весь внешний блеск» для подтверждения социального статуса и принадлежности к определенной социальной группе. Симона Шнолл, психолог из Кембриджа, обнаружила: если людей поместить в комнату с плохим запахом, они выражают более суровые моральные установки. Наоборот, чистота делает нас снисходительнее.
«Голубой период» Пикассо начинает по возвращении в Барселону, в 1903—1904 г. Ярко выражены темы старости и смерти, нищеты, меланхолии и печали (Пикассо: «кто грустен, тот искренен»); движения людей замедлены, они словно вслушиваются в себя («Любительница абсента», 1901; «Свидание», 1902; «Нищий старик с мальчиком», 1903). Запах перно – анисовой настойки, секса, опийных капель, холодок кокаина, еще не запрещенного в Европе... Теперь эта эпоха вместе с прославленными кафе, где художники расплачивались своими набросками за чашечку кофе и бутылку вина, кажется невозможно хрестоматийной. Хозяева пивнушек сколотили неплохое состояние на таких чашечках кофе гораздо позже.
Раньше писали о железных дорогах, палитре картин и торговле красками, теперь внимание обращено к запахам, вкусу еды и бирже. О. Булгакова
Нынешний интерес к ароматерапии свидетельствует о воле к «возвращению запахов» в нашу жизнь. Экзотическое одомашнено доступностью ароматов широким слоям населения. Составьте географию запахов вашего маршрута к себе домой. Интересно?
Антипатия лучше анализирует, но лишь симпатия понимает. Андреас Зигфри
Мир запахов в русской литературе
Обычно ольфакторная лексика беднее в языках мира, чем названий цветов или оттенков вкуса. Если запахи не обозначают название носящего их объекта, то используют прилагательные из другой «области»: вкуса (сладкий или кислый запах) или тактильного ощущения (влажный, теплый). В Японии с XV века возникло искусство кодо – «путь благовоний», включавшее игру гендзико, в которой участники угадывали ароматы из пяти курильниц. Здесь обозначения запахов заимствованы из области вкуса: горький (苦, nigai), сладкий (甘, amai), соленый (鹹, shiokarai), острый (辛, karai), кислый (酸, suppai). В классификации Ханса Хеннига шесть базовых запахов названы «цветочным, фруктовым, травяным, горелым, зловонным и смолистым». Единственное абстрагированное от конкретного источника запаха прилагательное в этой классификации относится к неприятному запаху. Люди удостаивают запах особого внимания лишь тогда, когда он им не нравится: частое сочетание слов в разных языках значений «запах» и «неприятный запах». Смрад чистого цибетина может вызвать рвоту, но его микроскопическая доза делает духи в какой-то мере афродизиаком.
Запах живет на границах космоса и хаоса истории русской литературы, начиная с ее духовных истоков. Основная функция ольфакции в художественном мире – отражение ключевых смыслов и воссоздание ауры происходящего. Конкретизация мира запахов в русской литературе достигнет пика в лирике позднего классицизма: литература открывает «жизнь растений», национальный быт, гастрономию, садово-парковое искусство, парфюмерию и т. д. (Рогачева Н.А.). Вторая «волна» ольфакторной образности усилена развитием урбанистических и географических мотивов в литературе второй половины XIX в., открытием «внутреннего» человека, для которого язык ощущений столь же значим, как и произнесенное слово. Изменения: тема «запах женщины» меняется смыслово от соблазна до принятия и эксплуатации темы вплоть до ее исчерпания и замены иронично-сниженными ольфакторными включениями; волнообразное развитие темы смрада; ольфакторий расширяется за счет переозначивания смыслов, а не поиска новых источников запаха.
У истоков русской ольфакторной образности находится евангельский текст послания Апостола Павла, задающий вертикаль ценностей пространства запахов на оси святости – греха: недоверие к гедонизму и опора на традиции религиозного реализма (особенно значимые для поэзии XVII – начала XVIII веков). В истории секуляризация ольфакторной образности совпадает с последовательной утратой сакральных основ поэтического слова. На протяжении XVIII в. исконно славянские благовония, благоухания, вонность, вонный (со значением душистый, приятный запах) уступили место европейским ароматам. В поэзии семнадцатого века преобладает глагол, в лирике восемнадцатого – прилагательные («крины ароматны», «куреньи благовонны»; «чай душистый», пар «левантский» и т. д.), и существительные, называющие запах: дух, душок, аромат, благовонность, фимиам (в значении приятного, а не священного запаха), духи, запах, смрад, вонь, мускус или кал (в значении приятного или дурного запаха). Из фигуры сравнения одорические образы инвертируются в прямое изображение. Отношения между словом и впечатлением напряжены.
Традиция романтической пневматологии (Е. А. Баратынский, Ф. И. Тютчев) понимает запах как голос природы, ее властный зов («нежные тиски»). Глаголу обоняния возвращается его архаическое значение: «чуять» – предвидеть, предчувствовать, улавливать движения жизни, ускользающие от «разумного» зрительного восприятия. Обоняние как животное чувство привносит в характеристику лирического героя физиологизм восприятия. Духи, имитируя живой аромат, присваивая его имя, несут в себе образы театральности, маскарада, неподлинной реальности. Если аромат понимается как воплощение тайной сущности явления, то сама душа оказывается раздвоенной, под гнетом чужих опыта и языка. В 1923 г. Марина Цветаева пишет А. В. Бахраху: «Осязать, это вроде обнюхивать, я не хочу, чтобы Вы меня обнюхивали, это слово – теперь будьте внимательны – в своей отвлеченности (обоняние, осязание и пр.) более грубо, чем просто: обнять. Осязают только руки, обнимает – все-таки и всегда – душа!». Запахи характеризуют у нее всю сферу «чужого» как «слишком человеческого» (закрытые пространства, толпу, быт, все «вчерашнее» и др.). Утрата запахов (и восприимчивости к ним) мотивирована темой абсолютного вчувствования в жизнь и тем самым устранения всякого «чужого». Мир «своих» (поэтов) не пахнет, поэтому рай лишен ольфакторных характеристик («сквознякам сквозняк»). Обычно элизиум – торжество чувств. Обоняние, слух и вкус определяли осязательное счастье как реального, так и воображаемого. Чаще описываются звуки и ароматы, чем видения. Интересно, что в райском саду, где чувствам отводится большая роль, почти отсутствуют цвета. Функция продления счастья возлагается на дуновение ветра и аромат деревьев, на эфемерность звуков. (ИЧЖ. Т.2 с. 391).
Гендер и запах. А. Корбен рассматривает запах как регулятор отношений между мужчиной и женщиной, где воздух, окружающий женщину, – продолжение ее самой, возбуждающий желания, избегая ущерба стыдливости. Запах позволяет сохранять устойчивый внешний облик: ольфакторные сигналы ароматов духов менее вызывающи, в отличие от естественных форм, подчеркнутых одеждой (Ароматы и запахи в культуре, т.1).
Считается, что сперматозоиды двигаются, ориентируясь на запах. В них обнаружены мельчайшие «нюхательные» молекулы, определяющие местонахождение пахучей яйцеклетки. Женщину сильнее привлекает запах того мужчины, чей генный набор наиболее отличается от ее собственного, поскольку гены главного комплекса гитосовместимости (ГКГС) у каждого живого организма неповторимы, а белки, вырабатываемые ГКГС-генами, издают индивидуальные запахи. Иммунная система человека определяет его индивидуальный запах, ориентирующий выбор партнера. Ольфакторный сигнал дополняет визуальные и акустические (тембр голоса) характеристики, используемые при выборе.
Со времён Ренессанса удовольствие и бремя репрезентации – преимущественно удел женщин. Женское тело остается в маргинализированном положении по отношению к мужскому (Порфирьева С. И.). «Они и сами безобразны». В силу потеÐ