Рейтинг публикаций

Мир – проекция твоей души, пишущей свой автопортрет, пытающейся отобразить волну над бездной, очередной, пенящийся идеями вал бытия.

с наступлением ночи смерть полощет бельё - \ "так, вот это твоё, а вот это – твоё" – \ и выносит сушиться, по качелям стучит, \ рядом сядет, приткнётся. и тоже молчит.

Я пытаюсь собрать свои камни и построить дом.

В кадре предстает Я иного человека, нежели Я снимающего. Этот другой имярек на глади зеркальца амальгам — проводник, Хроникёр, лирический персонаж, актёр, находящийся в диалоге с другим и другими, с читателем, с ухом мира, с прохожими, с собой прошлым и будущим, с потусторонностью, запахами, тенями и облаками «В широкошумных дубровах»...

O моей любви к магазинчику все родные знали. Однажды я сказала дочери, что сегодня в музей собираюсь, она мне ответила:
– В какой? В свой музей бракодела?

Настоящая дверь левитирует. Она не ведет с одной почвы на другую. Она вообще никуда не ведет. Она сама по себе. Левитирует и горя не знает. А по обе стороны от нее стоят два человека и с умным видом на нее смотрят. И каждый видит эту дверь по-своему. И каждый думает, что там, на другой стороне, никого нет.

Мне очень важно написать правду, иначе… иначе это будет не то

Крепче прижмись, так теплее! Мы все на ветру. \ К слабым ключицам, лопаткам моим тёплым, женским. \ Русские мы – это значит, к весне и к добру. \ Мы не хотим, повторились Хатынь чтоб, Освенцим… \ Русские мы, это значит, татарин, еврей \ значит, мордвин и башкир. И нас множество много! \ Значит, полей мы одних и одних журавлей. \ Русский – идея! \ И воин! \ И в небо дорога! \ Русский – мечта. Русский – больше, надёжней, чем крепь, \ значит, атлант. Мы на Припяти, мы на Каяле. \ Я так хотела молиться, взывать, плакать, петь. \ Звуки любовью мне горло до песни сжимали.

В те исторические мгновения, когда разрушался земной Иерушалаим, над бесконечностью небытия взошёл Иерушалаим небесный и исчезнувший земной освятил.

И самый немощный тяжкую ношу несет. И эта тяжкая ноша суть немощь его.

…наше участие здесь сильно преувеличено: не мы отдаем свое место исполненному полноты бытию, а оно присваивает его себе как полагающееся ему по праву, нас не только не спрашивая, но даже, как говорится, в упор нас не видя и знать нас не зная.