Рейтинг публикаций

При относительной простоте, эта картина удивительно точно и ярко передает визуальные ощущения от осеннего дерева, его цветовые контрасты, прогорклое противоречие огненных листьев и отмирающей листвы, бытие цвета…

танцующие сбрасывают оболочку \ что там внутри? \ ты обнажён, нежен, беззащитен \ о, счастье! Ты есть

Любая женщина может из ничего сделать три вещи - салат, скандал, и шляпку

Жизнь Берлина 1920-х годов, по словам её свидетеля Владислава Ходасевича, двигалась в «блестящем бреду», и чтобы в нём заметить что-то достойное внимания, этому чему-то надо было бы выглядеть ещё более блестящим, более бредовым, мотоциклетным и синематичным. Или танцевальным.

Вот и получается, что хороший, добротный биографический роман, если его автор вздумает удержать его в огороженном классическими образцами загоне, впадает в полудремотное состояние вымирающего мамонта. Писатель, в подсознании которого где-то маячат бледным пятном художественные мотивы, не может задействовать в качестве главного героя историческую личность, хотя конъюнктурный бес подбрасывает ему мыслишку...

По ком звонит колокол? Есть такой человек, но вы его не знаете.

Читать прозу израильского экспериментатора Дениса Иоффе действительно трудно, Иоффе, кажется, чемпион по невнимательности к нуждам обычного читателя. Тут тебе и пристальное внимание к самовитому слову, и сложная игра с цитатами и отсылками к многочисленным и не очень известным текстам, тут тебе и трактат и сюжетное фикшн одновременно. Как если варить в одной кастрюле кисель, уху и перловую кашу. Нужно знать Иоффе - застенчивый и подробный в жизни, оказывается могучим провокатором и чудовищным карнавальным гадом в своём творчестве.

...невыносимая правда бессмысленности нашего существования есть трагический дар Кафки. Открытый им «homo absurdus» не принадлежит какой-то определенной эпохе, как хочется это видеть тем, кто мыслит литературный процесс исключительно в рамках социально-исторического детерминизма; это – универсальная антропологическая черта человека и важнейшая, если не главная, примета человеческого существования вообще.

Ну его на хрен – думать вообще! Отказ // мыслетворению – этой страсти – // нас роднит с пейзажем, со сбором касс // с деревьев, с – отчасти – // белками,

Точно в тюрьму не хочешь? – и в бумагах своих копается. Точнее не бывает, говорю. А он – тогда подпиши вот здесь и здесь. Так я и оказался в Чечне.

Ещё один удар, и запрокинулась голова Единорога, на свёрнутой шее. И тогда Карен бросился к Маловечникову, но тот, резко обернувшись, ожёг Карена хлыстом, оставив один из кривых гвоздей в его груди. Карен попытался вырвать гвоздь из груди, и на это у него ушли последние силы.