Рейтинг публикаций

У твоей логики железное чувство локтя, – говорю я себе. Ведь ты пишешь не тогда, когда тебе хочется, а когда ты берёшь перо и бумагу. И что за наваждение! Ты опять и опять возвращаешься к этой теме, к этому месяцу, в эту замкнутость. Затягивает и не отпускает этот роковой круговорот. Фразы капризней, чем погода. Я ли их пишу? Это они меня пишут. Февральская фраза уже с утра завывает в мутном небе, приветствуя моё пробуждение, качается и машет ураганными деревьями над заснеженной землёй.

Козерог выходит из воды, и, сделав, что положено, пусть весь ободравшись, и протянувшись лабиринтами отчаяния, снова уходит в прозрачную воду вечности, где рядом, плещется, совсем не страшный, огромный, с птицу Рух, величественный Левиафан, сразу втягивающий в себя океан: ради рифмы.

...Как раз ботинки бросились в глаза в первую очередь – пришлось даже уворачиваться очень поспешно. Заметные ботинки очень, очень желтого цвета, очень редкого для ботинок, да, цвета.

...Стол, стул, кровать. Сюжет-людоед пожирает мои вечера. Гнать пером по листу стаи неукротимых фраз. Свирепость писательства. А чуть забрезжит в окне скучный городской рассвет... какое бессилие! какая опустошённость! Люди, машины. Город тревожен. Что там – в промежутках? Водосточные трубы, смесь шагов и шин, угроза наводнения, ночью хлестал дождь. Вот и сейчас... Уткнув перо в сентябре, я очнулся от пьянства чернил сереющим, как грифель, ноябрьским утром. На столе толстая рукопись. Что с ней делать?..

Если на голову Ньютона упало яблоко, то можно подумать, что оно упало с английской яблони. Но если хорошо подумать, то есть вероятность, что оно могло упасть и с китайки. А если оно стукнуло Ньютона, например, свалившись с голландки?

Сновидческие волки могут быть похожими на резвящихся щенков. Они будут грызть палочку или косточку, подпрыгивать, выгибать спинку, вилять хвостом и играть со спящим человеком. А могут быть похожими на взрослых сильных животных, и тогда они будут просто стоять и смотреть на вас или на горизонт, который, вероятно, для спящего человека невидим. Но это их хрустальный горизонт, над которым вырастает, как голубой цветок шаманов, на длинном змеящемся стебле Полярная звезда. Для волков эта звезда — самая важная, и даже будучи скрытой от глаз, она освещает и волчий путь, и радужку волчьего ока, потому глаза волков — ручных и диких — светятся таким странным небесным светом.

СУДЬЯ (коротко): Конкретнее. В чём состоит обвинение?
ПРОКУРОР: В мышлении. Во фрагментарном мышлении. В том самом мышлении, которое позволяет врачу действовать без сопротивления. В мышлении, которое видит симптом, но не человека. Подбирает препарат, но не задаёт вопросов. Пациент умирал не по частям. Он умирал — весь. Целиком. Уходил как система. А его лечили — как часть тела. Как файл. Как коллекцию жалоб.

Я пришёл в издевательство. Там сидели три человека. Склонив головы. Они спали. Их сон был не сном, а состоянием полусна. Они бодрствовали, погрузившись в чтение. Это и было состояние зверя, впавшего в ожидание жертвы. Все жертвы их были слабые и малокровные. Трём членам издевательства было тоскливо в таком полусне. Нужна была жертва кровавая. Они, на всякий случай проснулись, блеснули своими полу-взглядами в мою сторону и снова заснули. Я не показался им полнокровной жертвой, поэтому оставил им свою рукопись без лишних слов.

Так было, пока у власти оставался Рейган. Это их чета – Нэнси и Рональд – дружили с Раисой и Мишей, это они блистали на Красной площади и в Большом театре, а Нэнси ещё и в Ленинграде, в Петергофе принимала позы возле фонтанов, это запечатлела фото и видео-съёмка. Всё это были дела Рейгана и его ответственность… Однако же в январе 1989-го начался президентский срок самого Джорджа...

Мерно постукивало сердце будильника, не зная остановок на передых, ни разу не огорчив поломкой, собранный в пору, когда совесть его собиравших до веку могла спокойно почивать за сделанную работу, он верой и правдой служил, не отставал, не спешил. Оставался таковым и в те несносные минуты, когда понял: надобность в нём отпала...

Я сижу на берегу и смотрю на Тартарский ручей. В ручье отражается небо. И теперь я смотрю на ручей и на отражение неба. Кто-то в просторах играет в чатрангу, вот и меня подняло спозаранку. И так мне исхоложено и отлажено хорошо, что я не знаю, где тут я, а где — мутный и трепещущий поток кое-где заплатанной, но чарующе гладкой ткани.

Шашка упала на шахматную доску и, запутавшись в правилах, объявила о начале революции, требуя равных прав для всех фигур.