Проза

Эссе

Когда нас попросят описать словами какого-нибудь человека, кого мы возьмемся в первую очередь описывать? Я имею в виду этакий литературный челлендж. Он бывает разным, например, описать одного из присутствующих, так чтобы все остальные угадали, кто это. Или  кто лучше всех опишет общего знакомого. Или тот, который достался мне:  опиши кого хочешь, но так, чтобы это зацепило. Так вот, кого мы с охотой беремся  описывать? Правильно, человека, который нам хорошо знаком. Это возлюбленная, друг, или кумир. Человек, с которым мы много общались, о котором часто и подолгу размышляли, причем это размышление не стоило нам никаких усилий. Напротив, усилий стоило его прекратить. Этот человек снится нам по ночам, спустя годы после расставания, призывая нас вернуться в прошлое и найти там разгадку нашего знакомства.

И мы послушно возвращаемся и ищем, сами не зная, что, но ищем и ищем, и никак не находим.  Вот мы закрываем глаза, и из полумрака выступает лицо, мы можем идти по нему глазами: от бровей к носу, затем к щекам, подбородку, возвращаемся на лоб... Затем мы словно отскочив от него видим этого человека со стороны. Вот он идет, вот он что-то делает, а вот его силуэт на фоне светлого окна или морского заката. Мы видели его на фоне тысячи декораций, не думая, что это все врежется в память.

Сколько их, персонажей прошлого и настоящего, путешествуют вместе со мной, не расставаясь со мной ни на минуту?  И я должен выбрать из них всех одного! Вот они, словно ученики, сидят за партами и тянут руки – меня, меня. Но вдруг, как привидения на рассвете, разом стягиваются в вихрь и вылетают в форточку покоев памяти. И вместо них конденсируется персонаж совершенно мне незнакомый. Люди, с которыми я съел не один пуд соли, по которым выплакал не один литр слез, без борьбы уступают место самозванцу с неизвестным именем.  Незнакомцу, с которым я не обмолвился ни единым словом, о котором я не знаю ни кто он такой, ни чем он занимается, одним словом, ничего.  И которого я лицезрел на протяжении всего лишь трех коротких минут, за которые поезд метро доехал от одной станции до другой.

Описать его внешность? Какая насмешка! Я думаю, это сделать невозможно. Сейчас попробую объяснить. Когда мы описываем чью-то внешность, мы опираемся на некий общий опыт. Мы знаем, что глаза бывают близко посаженными или далеко посаженными, со всеми градациями между этими случаями. Что они бывают навыкате, или наоборот, слишком глубоко внутри глазниц, – так порой ошибается, создавая человеческий облик природа. Что у радужки определенный оттенок, у разреза определенная форма, на которую  мы опираемся при составлении фоторобота.  У глаз этого персонажа не было никаких особенностей, не было ошибки природы, природа выстрелила в десятку. Она наградила его идеальными глазами. Можно пытаться фантазировать каковы они, идеальные глаза, но все фантазии исчезают, когда эти глаза увидишь.  Я это увидел, и я, потеряв контроль над собой, смотрел на идеальные глаза, как ребенком смотрел на жирафа в зоопарке или на другое чудо – белый теплоход «Адмирал Нахимов» у причала в Сочи. Я бессовестно глазел, забыв, что эти глаза тоже смотрят на меня. Мысль о том, что за ними скрывается существо, подобное моему собственному, обремененное идеями о приличиях, бытовых удобствах и повседневных обязанностях, совершенно не приходила в голову. Это был Лик. И от глаз я пошел дальше, я странствовал по этому Лику. Да, там были нос, губы, подбородок. Но как описать их? Они тоже были идеальными.  Не классическими,  не характерными, а именно идеальными. Понимаете? В последнюю очередь  я осознал, что передо мной мужчина. Для меня его лицо было Зрелищем, и я, отрешившись от всего что было вокруг предавался ему. В один из моментов я немного очнулся и бросил взгляд по сторонам. Этим Зрелищем был захвачен один я. Люди, спешащие на места службы, как обычно были отстранённы и равнодушны. Я мельком удивился их отсутствию реакции. (Потом я спрашивал у товарища, с которым ехал, видел ли он необычного человека в метро. Товарищ, спросил: «Какого?» – и я прекратил допрос.) Я снова погрузился в Лик.  Я переходил от черты к черте, и внутри меня зарождался экстаз. Я понял, что человека действительно создал Бог. Я это понял отчетливо, не как догадку. Я понял, что я сам, ежедневно смотрящий на себя в зеркало, мои родственники, мои знакомые, которых я до этого считал красивыми людьми, красавцы актеры, Грегори Пек, Шон Коннери или Марчелло Мастрояни (при этом они не перестали быть для меня красивыми) – существа, достойные жалости, черновики, недоделки. Я смотрел на этот Лик, и в этот момент мне словно кто-то шептал на ухо, возможно само Мироздание, и говорило, что в нем есть высшая Гармония, которую оно прячет от профанов. А я досадовал, почему эта встреча произошла вот так, и я, как всегда, не готов.

Как же мне все-таки дать хоть какой-то намек на то, что я увидел? Дело было зимой, и на голове этого человека была простая вязаная шапочка. Под плащом угадывалось мощное тело атлета. То, что было между шапочкой и воротником плаща, о чем я пытаюсь рассказать, я, вообще-то, где-то раньше видел. Я вспоминал и вспоминал, где, и я вспомнил: рисунки на греческих амфорах, картины Дюрера и да Винчи.  Что-то из этого Лика попало на те рисунки. Какая-то музыка их линий была отдаленным отголоском симфонии,  бушевавшей передо мной  так близко, что я мог дотронуться до нее, протяни я руку.  Этот человек сидел  весьма удобно для меня, в переполненном вагоне, видимо, он зашел в него на самой первой остановке, а я стоял перед ним, держась за поручень.

Я понял, что искали художники, рисовавшие на амфорах, что преследовали в своих картинах Альбрехт и Леонардо. Но то, что удалось даже им – всего лишь окаменелости, сухие ракушки, похищенные в океане жизни. А передо мной был кит. Левиафан. Гордость и ужас своего творца.

Я вышел из вагона, оглушенный и смятый. После этого я видел множество эталонов красоты. Я жил, влюблялся в женщин. Я бывал счастлив.  Но  однажды  мне попалось в руки стихотворение в прозе одного из французских поэтов, и я прочитал в нем, что познание красоты есть поединок, в котором художник кричит от ужаса перед тем,  как упасть замертво. И передо мной снова возник незнакомец из метро.