Лови себя в себе
Эдуард Хвиловский (29/06/2026)
Автопортрет
Смотритель двойного пространства
в тройной, необъятной глуши
изведанного постоянства
большой, переменной тиши,
творец водостойких сказаний,
борец за доказанность форм
подстроенных переливаний
искусственно созданных догм,
себя за губу искуситель,
земной до последних глубин,
любитель, жилец, осветитель
приятных друзьям именин,
пространный излишек избытков,
простой в непростом окоём
вне всех представлений убытков
в местах, где большой водоём,
в местах, где большой водоём,
ловец заблудившихся мнений,
воздушных идей проводник,
любитель изысканных пений,
шутник, шумовик, текстовик,
пергамент, листок, промокашка,
тире в концентрации дней,
стекляшка, вольняшка, медяшка,
владелец своих площадей,
держатель уютной квартиры,
своих собиратель огней,
живущий с соседями в мире
уже двадцать пять тысяч дней.
Закрытое письмо с любовью
к изумительному русскому поэту Г.Р.
Друг дальний! Ты все тапки рассмешил
мои однажды личным униженьем
себя же самого среди светил,
смотрящиxся лишь скромным приложеньем
смотрящиxся лишь скромным приложеньем
к твоим трудам, талантам и всего,
что есть у единиц и до, и нынче,
но не такие, как твоё перо
сверхмощное, как всякий гол Гарринчи.
Уклон от славы — просьба повторить
сей текст, открытый смыслам личной веры
и прочего, чего не приложить
к корзинке, где живут твои эклеры.
Ты понят. Говорю с тобой на «ты»,
поскольку одного с тобою года,
и все летящие на юг мечты
придут в места последнего прихода
и при любом, — да и не при любом, —
раскладе премий всех литературных,
расцвечивая многославный том
любых твоих стихов, настолько чудных,
что поклоняюсь и твоим рукам,
и строчке каждой на твоей бумаге
и строчке каждой на твоей бумаге
и здесь, где обитаешь нынче сам,
и там, где развиваются все флаги
твои, без указаний ни на что
другое, чтобы вдруг не засветиться,
и не расстроить наши шапито,
и навсегда уже не возвратиться
туда, где прочно всё произошло,
как лично было наважденью надо,
замкнувшись там, откуда изошло
случившееся в памяти парада.
Урочный час
Урочный час... Эпоха пасторалий
внутри движений памятно больших
и мирных, и не мирных изначалий
вдруг затесавшихся в укромный стих
немерено умышленного свойства
во всех концах невидимых начал
и рамках осторожного устройства,
которые сам почерк и стачал
которые сам почерк и стачал
из всех деталей соственных запасов,
примкнувших к неизвестному двору
известных и безвестных спецзапасов
случившихся на письменнои юру.
Гуляют осторожности по паркам
и собственным невидимым садам
в свободном откровении не жарком
и вовсе незаметном зеркалам.
На миг душа куда-то отлучилась,
потом её случайно занесло,
и самое приятное случилось
и самое приятное случилось
в известное приятному число,
и в день необозримого полёта
приснилось незаконченным строкам, –
и очень восхитительное что-то
возникло под мотив «Падáм, падáм...»
Знаковый рубеж
В безвременном рождении – припадок
тягучих, программированных сил
среди полыни образ чей не сладок,
кто бы его заочно ни любил.
Но это что! – Ведь есть ещё и маски
душевности и стойкости любой
внутри трагедий или личной сказки,
которой столько лет, что – «Боже мой!».
В свой «новый час» и то переживётся,
что ведомо одним лишь паукам,
которых столько в мире наберётся,
которых столько в мире наберётся,
что нам не знать о них – и стыд, и срам.
А если герб ещё сюда прибавить,
как символ неизбывного всего,
то можно много нового восславить
не оставляя в рюмках ничего.
Здесь партия тромбонов возвещает,
что всё идёт пространственным путём,
которого змея вообще не знает,
поскольку знать не надо ей о том.
За речью речь звучит на всех каналах,
и homo sapience не устаёт
кривляться в телерадиоанналах
так, как Лукавый на душу пошлёт.
Так что, всё развивается неплохо,
и огненный гелиоёмкий шар
зовёт любую в сущности эпоху
испробовать его душистый жар
любви к наземной плотности и дале
по пунктам «а» и «б», и «г», и «ж»,
и в этом, и в другом воздушном зале,
который есть и нет всегда уже.
Протокол
Отраден протокол удачных достижений,
и упаси-спаси от всех наоборот
на вверенном пути известных положений
отъявленных забот, которых полон рот.
И синяя сумá в наплечном исполненье,
и жёлтый саквояж в пространственной руке,
и жёлтый саквояж в пространственной руке,
и всякое из всех известных положений,
хотя бы и в воздушном очень далеке.
Попробуем смолчать, – авось и «не случится»
то, что мы всякий раз как будто бы не ждём,
чтоб снова всё могло внезапно излучиться,
как в сумеречный час, так и прекрасным днём.
И весь размечен путь, заведомо ведущий
в свою, как на духу, размеренную синь
и даже иногда умышленно зовущий
туда, где тёмен взгляд, куда его ни кинь.
Смеются мухомор и быстрая синица
над нашим «ничего» или же «что с того?»,
имеючи уже, что не могло случиться,
но обратилось в суть преддверия всего.
Забавный пессимизм – товарищ оптимизма
до греческих календ и далее везде,
где прорастает твердь любого катаклизма
и сверху, и внутри всего, что есть в воде
и на земле, и под её неломкой коркой,
которую народ поверхностью зовёт,
не толстой иногда и иногда не тонкой, –
чтоб не обижен был тот, кто по ней идёт.
Музейный персонал заинтересовался
тем, что здесь изложил забавный муравей
с дипломами наук, в которых он старался
хоть как-то преуспеть в многообразьях дней.
Дни
Прекрасные часы мы сами обозначим
скорей внутри себя, чем стрелкой в никуда,
где в праведностях дней мы ничего не значим,
когда гудят меж звёзд благие провода.
Вдали – просторы лет, вблизи – поверий шансы
и мерные шаги самоназваний всех,
а в тихой глубине – червонные нюансы
и с ними старый грех и современный смех.
Лови себя в себе с размеренной тщетою
вдали от мест, где всё припрятал бывший век
в хранилище своём за той большой горою,
куда и не пойдёт обычный человек.
Видать, пришла пора, а может быть, ошибка,
или, скорее то, о чём не говорят
в присутствии других и гибко, и не гибко,
поскольку, может быть, другие ещё спят.
Отсюда два пути, и оба не простые,
и карнавал внутри, снаружи и везде,
и грамоты для всех сугубо номерные,
и всякая смешинка спрятана в звезде
картонной, как всегда, цветной и двусторонней
на каждом потолке и на больших дверях
в наличии простом, всегда потустороннем,
и в повести большой при тех же векселях.
Положения
Весел туч премилый шёпот,
весел говорящий лес
весел говорящий лес
и сомнений всяких ропот
на виду у всех небес.
Мнимы сути обещаний
при безветренной поре
посреди цветистых тщаний
в охлаждённом январе
перед мнящимся схожденьем
мнимо страждущих сердец
с безоглядным прохожденьем
мимо надписи «Конец».
Мнимы близость и далёкость
на подъёмном вираже,
когда кажется высокость
сверхоправданной уже.
Мнима скорость небольшая,
кажущаяся большой
при уборке урожая
на Морской и на Степной.
Мнимо всё без пересчёта
скидок и отсрочек лет
в силу круглого полёта
на орбитах у планет.
И «не в силу» тоже мнимо,
потому что связь проста
и в душе большого мима,
и в надёжности моста,
и в душе большого мима,
и в надёжности моста,
не связующего части
всех бессчётных величин
при какой угодно власти
звонко-громких именин.
Да и это изложенье
скачет мимо самогó
Светового Уложенья
и по милости всего,
что без отчества и сроков,
безответных, как мистраль,
в глубине своих истоков,
где и радость и печаль.
Два луча
На тайных встречах чёрный луч и белый,
обнявшись, рассуждают о делах
обнявшись, рассуждают о делах
своих с примером или без примера,
потом наоборот и в пух, и в прах.
Им весело от радостных проделок
со сборищами возрастных зевак
земных и трудовых их посиделок
в своих шаткоустойчивых мирах.
Счета давно и полностью готовы,
и клоуны дипломами шуршат,
и хоть гримасы их давно не новы,
никто от них не отрывает взгляд.
Оркестр туш играет в поднебесье,
и ёмкость прозаически пуста,
и веселится снова сила бесья
за новым представленьем у моста.
Нет никому ни выгоды, ни срока,
а если есть, то чур ему и им
и до, и после всякого урока,
который выглядит таким живым.
Мы здесь об этом никому не скажем,
чтоб не нарушить преданный баланс
своим прозрачным в темноте пассажем,
переходящим плавно в контрданс.
Оно
Замки сменили, но не помогло, –
Оно себе идёт и проникает
туда, где многоликое кино
рождается и неизбежно тает,
не льдина как или вчерашний снег
под завтрашним в известных положеньях,
а как большой, заслуженный успех
при всех разученных телодвиженьях.
О радость неба и судéб миры!
Где ваши рассудительные толки
и с нами разделённые пиры
под комментарии и недомолвки?
Провинция и город жить спешат
в любом из тысяч памятных известий,
влетающих сквозь дыры все подряд
в любую ипостась любых предместий.
Роптаниям не место ни внутри,
ни никогда, как водится, снаружи,
тем более, когда лучи зари
становятся по четвергам всё уже.
Фестиваль сногсшибательной моды
во всемирном известном городе Захлюпинске
Липа Пипа вышла «в леопарде»,
присобрав опущенный чулок
спереди, с боков и даже сзади,
приподняв насупленный носок.
Кока Мрак всё сбрил до середины,
а внизу остался только пук,
оприходованный из корзины,
издававшей гладкоствольный звук.
Кляп Серёга выл по-обезьяньи
и кричал, как раненый финвал,
оправдав свой существованье,
кто бы что об этом ни писал.
оправдав свой существованье,
кто бы что об этом ни писал.
Цитадель Лолита вышла сбоку
из кулис, отсутствовавших вспять,
оглядевшись с Запада к Востоку,
как неутомительна ядь.
как неутомительна ядь.
Грэг Ступак примчал на звездокате,
и во лбу его фонарь горел
очень даже к твердолобой стати
фестивальных перелётных тел.
Удалец по кличке «Волосатый»
въехал на телеге под софит,
в этот раз нисколько не поддатый,
потому что знал, что где горит.
Маня Кекс, согретая пожаром,
вышла в трёх не слабых декольте
и со всем другим своим товаром
спела песню про «Алиготе».
Котя Шварц приехал на верблюде,
как заправский молодой ковбой,
размышляя не о просто чуде,
а о всех нас навсегда с собой.
Клавка Шерсть вся в перьях лебединых
выдала пространственный пассаж
с видом на своих больших любимых
от макушек и до пяток аж.
Жорик Пистолет упал с обрыва
прямо в зал под мощное «Ура!»,
тем явив все радости порыва
девушкам соседнего двора.
Всех растормошила Изабелла
в парике от Бабушки Яги,
с лозунгом, скрывающим полтела,
с лозунгом, скрывающим полтела,
мякоти которого туги.
Чика Чек скатился под завязку
с бутафорских непредвзятых гор,
тем не устыдив свою привязку
к удалому стержню давних пор.
Филя Шляпник в двухметровой шляпе
выкашлял последнее «прости»
девушке в распахнутом халате,
вкусной, как конфета «Ассорти».
Боря Часовщик зашёл не справа,
и не слева, как никто другой,
прокричал негромко: «Слава! Слава!»
и отчалил медленно домой.
Публика стонала до упаду,
радость вся плескала изнутри
радость вся плескала изнутри
не молекулярного распада,
а простого счёта раз, два, три.
Стон не утихал весь день и вечер,
и до самого всего утра, –
и последним уползал диспетчер
с этого «сегодня» во «вчера».
Последние публикации:
Бог весть –
(16/04/2026)
Множатся круги и разновольности... –
(24/02/2026)
Горит заря большой зарёю... –
(29/12/2025)
Незабвенной памяти –
(24/10/2025)
На очень солнечных часах –
(04/08/2025)
Памяти поэта Олега Вулфа –
(25/06/2025)
Венок сонетов «От мира вечное начало» –
(03/06/2025)
Возвращение энергии в лист бумаги... –
(12/05/2025)
Поэма толпы –
(06/03/2025)
Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы
