Эссе

Пытаюсь удержать свет средиземноморского пространства.

Море  — моя освобождающая противоположность. Делает меня невесомой и сильной. Проникает в меня, меняется мной. И я становлюсь немного им.

В каждой волне обещание: "Я нахожусь в самом сердце ослепительного счастья", свидетельствует Камю. Опасный и прекрасный образ над распахнутой бездной. Значимость моря рискованна и грозна. Завораживает и несет утрату. И не серьгу, браслет или бра-верх купальника, но утрату невинности и... горького опыта, растворяемого жгучей морской солью.

Поэтому  море — зеркало жизни. Как детский нос, вклеивающийся в стекло аквариума.
Жизнь столь же двояка, как море. Море, будучи "религией ночи", облегчает смерть. Но почему, так любя море, я сомневаюсь в жизни?

"Королевское счастье" ведет к гибели. Одиночество моря — проекция нашего, моего внутреннего одиночества. "Ринемся в бездну" — отвязно, беспорочно и безответственно. Ницше с его болячками, бескомпромиссен в опасном счастье жизни. Как в трансе или угаре, что, похоже, одно и то же.

Подобно многим римлянам, моя мечта о домике у моря (какая из меня домовладелица?!) связана с диалогом с ним, посплетничать  посекретничать с этим косматым, льстивым, песьеголовым чудовищем. Красота хищника в змеиной шкуре притягивает и отвращает. За этой антропоморфизацией моря, древний страх перед природой, которой приписываются намерения, своя жизнь, вызывающие сочувствие к безжизненному, но персонифицируемому.

Морю не нужен человек. Жалкая людишка мешает иногда ему царить. Этот швейцарский нейтралитет не то, чтобы шокирует, но возмущает: "Как это мы, такие большие и сильные оставляем равнодушным огромный сосуд, набитый каплями?" Но и стонами сирен тоже, утонувшими кораблями и надеждами, покинутыми любовями и бесконечной синью, высасывающей через глаза наш мозг, как слизь моллюска, даже без лимона.

Мой кабинет перед мостом, где мало народу, но горизонт распахнут и передо мной пустынное море, слабый шум листвы каких-то восковых растений, жар от лучей солнца на ступнях. Тотальное  одиночество. Прорва бессознательного, из которого не понятно, почему и что всплывает.

Улыбка меня одиннадцатилетней, с опущенными веками, блестящими губами. Улыбка знающей нечто, но не познавшей. Как будто праматерь надиктовала отроковице во сне, а девочка еще не может прочитать, но знает. Позже я, кажется четырнадцатилетняя, с той же улыбкой, но уже осознающая свою власть над мальчиками и даже грешными мужчинами. Иногда эта улыбка всплывает во мне сейчас, спустя полвека, безгрешная, наивная, самоуглублённая, погруженная в себя, истово вглядывающаяся в неведомое... Как у той гранд дамы, шутницы на тополевой доске размером 77 на 53 сантиметра. То, что уже случилось. Непоправимо.

Люблю близость моря. Как антидепрессант. Иногда оно  собирает меня из разрозненных кусочков, черепков, слишком высохшей керамики, которой не удалось придать нужную форму. Вдруг от целостности приходит осознание даже мощи, тело становится амфибией с идеальными аэродинамическими пропорциями. Ликование идет от мышц толчками. "Я есть. Я жива". Как будто преодолено сомнение.
Учись, матушка жить в неопределенности, абсурде, непредсказуемости случая. Ты несовершенна, так хоть попытайся. Утверждай жизнь. Ее рост и увядание. Наблюдай моменты. Будь Леонардо, дроби кадр на сорок отрезков, делай невидимой лессировку, чтобы всплыла улыбка Лизы Герардини, насмешницы, только что родившей пятого ребенка.

Хотела слепить два сосуда, которые рвут смычку между ними. Но при лепке мне казалось то, что их стенки недостаточно тонки, то связь грубой. Виделась, зримая метафора наших отношений. Материал один, формы похожи, а вместе быть не можем. Эта сила, ранящая нас, держит в напряжении — наслаждении. Как Абрамович с Улаем. Стрела и тетива.

Не случилось. Два варианта рассыпались враз. Хрупкая структура.

Чуждость природы подпитывает жёсткое, алчное желание пребывать в диалоге с нею. "Сонно  и незнакомо смотрит на меня его око", — так говорит Заратустра. Его не понять, но можно прочувствовать. Но не выйти из человеческой перспективы. Так же тщеславна, как море с его красотою. Но моя, седая, а его вечно обновляемая.

Немота моря в ответ на мои взыскующие вопросы и пени отклика не вызывает. Бросаю бутылки с записками. Оно их поглощает. Но, может, немота и есть ответ. Который разочаровывает. Вызов человечьей гордыне. Интересно, читал ли Бродский Ницше "В великом молчании". Слышу отголоски.

Шла к морю, а встретила Ницше. Знала, знала, что он тут. Что-то есть в его безумии морского, заблужденье, морок, глумление над человечьей жаждой понимания и принятия. Вбегаю в море, туда, где одиноче. Сладостная злоба молчания моря. Оно издевается надо мной, притязательной. Жаждущей понимания и принятия.

Твоя красота, море, иллюзия, созданная мной самой. Этот фейк, обманка выпрастывает поэзию. Та просачивается, как из треснувшего тайно кувшина, глечика, амфоры, жбана на поверхность смысла.

Море и душа борются друг с другом, потому что расколоты внутри самих себя,  нафаршированы, напичканы, изъязвлены. В конечном счете, сумрачны. Не только мрак, но и пламя движения, динамики, перехода. В "Эстетике ужасного" Карла Розенкранца море не упоминается, но признаки ужасного бесформенность, аморфность приписываются морю.

Мы интерпретируем моря, исходя из своих личностных качеств. Моего нетерпения, горячности, эмоциональности, постоянного непокоя.
У Джордано Бруно, женщина для мужчины кораблекрушение, не поддающееся усмирению, даже с помощью женитьбы. Эта эмпатия по отношению к морю, наивна, конечно, и банальна.

Страсть бичует меня, подобно ветрам, иссекающим море. Стоики беспощадны: изможденные вожделениями люди все равно прикованы к своим страстям. Без отдыха от них. Вечно гонят волну. Освобождение страсти из темницы тела кратковременно и не гарантирует спокойствие. Tranquillitas animi не ведома. Где мне взять выдержку — главную добродетель, когда тело живет своим польским порядком и отказывается от конверсации?

Всякое зло формирует добродетель. Как и каждая проблема, осознаваемая таковой. Опасное море судьбы неизбежно, но оно  стало местом островной утопии, предметом эстетической рефлексии, но все же никогда до конца неузнаваемо.

У Шопенгауэра  вселяющее ужас море полностью разрушает доверие к миру и разуму. Существует ли какое-то другое пространство по другую сторону бессмысленного влечения к жизни? Либидо, языком д-ра F.
Соединение темной реальности и прекрасной видимости, у Ницше должны быть осознанно приняты, тогда жизнь продолжается дальше. Поэтому и я "выспрашиваю".

Море — репрезентант бесконечного.

"Только глаз твой бесконечности
Жутко смотрит на меня"

Как пупок св. Себастьяна у Мантеньи. Вся определенность, все конечные цели оказались сомнительными. Каждый и есть сама жизнь, поэтому мы и несем в себе собственную неисчерпаемость. Как и море. Напрасно искать надежную опору, что в одном, что в другом.

Однако древние мифологи видели в природе богов за работой. А вот Нолан в своей «Одиссее» не увидел.  Народы моря, виновные в крахе цивилизации, это же мы и есть. Недаром стихия «Одиссеи» – море с его зыбкостью, неспособностью обрести равновесие и покой. Да и тело самого Одиссея изъедено морем. И у Файнза, и у Деймона. Может быть, в этом смысл стать водой мирового океана после, а не сейчас, пока живы? Запасы воды истощаются. Напоить бы хоть кого-то…