Жизнь как есть

Под вечер утихло – ещё рябило у берега, разглаживалось, но вслух ничего не сулило. Собрался на утро, улёгся и долго ворочался как самый заправский взрослый. Потом засосало в чёрный водоворот... – и вытряхнуло посвежевшего, как из стиральной машины со звоночком. Тянуло прохладой, со всех сторон сразу. За водным простором тянулись на алеющем полотне с верха до низа сизые полосы и неровная дымчатая парабола, как от упавшего самолёта. Огни городка мигали слабее всякий раз, когда озирался – ярче всего сверкало в низине, возле моей некогда улицы. Цепочка искрящихся бусин – где-то я уже видел такое?.. Серые валуны на дороге от перестука удочек поднимали собачьи морды и вновь сонно сворачивались на неостывшей за ночь пыли.

«Зачем иду? – копошилось внутри, – сезон пустой, и дел полно с этой новой квартирой (для постаревших взрослых домашних). Ремонты, уборки – и так вообще всё нелепо!» Вот-вот собирался вздохнуть, зашуметь листвой утренний Север – но выжидало, таилось по сторонам, будто готовило что-то. Самая глухомань Чащи – едва замочил там ноги! – и не первый такой иссушающий год. Не слыхать, как бывало, о знатных уловах, – одни пересуды, что вроде бы мор в лимане от зноя – и того ли ещё ожидать. Молчали во мне былые азарты, предчувствия Тайны, – казалось, один только долг сварливо толкал взашеи вперёд. Не колыхалась вода – с восточной стороны была она под цвет компота из вишен с малиной – и чем-то добавочно вкусным расплывались радужные кольца от брошенной свежей макухи. Свод наверху очистился от полос, но не голубел, оставаясь бледно-неясным.

Пошла не худая таранька, головастые один к одному бычки-мурзаки. «А вдруг всё станет как раньше? вот-вот...» Но вместо того на водную гладь упал странный отсвет и начал тускнеть. Нечто, казавшееся низким тучевым фронтом над окраиной городка, отяжелело, зашевелилось, словно падал там сплошной и беззвучный ливень. Потом снова переменилось: сизые волны, клубясь и смещаясь, плыли в мою сторону, застилая простор.

Несносный мелкий пескурь не заходит в эту лагуну, что сразу за Чащей. Не держится тут и песок – и вечно бьётся о берег чёрный, в столетнем иле, прибой. Причина тому подводная ступень: сперва от берега мелко и илисто – и тут же обрыв в глубину. «Пристань» – так, по словам моего деда, называли эти места, – я, как всегда, не узнал почему. Что-то здесь рукотворничали – при румынах, или при турках, или раньше ещё – углубляли дно, а у берега насыпали и возводили. Но своенравное было место: не приняло застройку, отвадило деловых, загородилось от них чащобой. Чтобы долго потом было всем невдомёк: «Что за глубь там, откуда?» – и отчего-то всякий робел, очутившись тут в предутренний час, как вот я сейчас.

Устала ловиться мелочь, «хорошие» не подходили – и, отчего-то робея, я обратился к этим метаморфозам на небе и ниже. С пространства над плавнями надвигались на воду серо-белёсые пласты. Рея сперва в стороне, вскоре они очутились вблизи, а потом и вокруг. Казалось, не сами они пришли и всё собой заслонили, а я в них нарочно забрёл – будто к тому и стремился. Мне предлагался этот обмен и обман – и я безотчётно присматривался. И вдруг... – опять это «вдруг» в их многоцветном ряду. Вот из-за этих-то «вдруг» я так и не сделался взрослым, реальным, понятным, для всех образцовым землянином.

Вдруг осознал я, что этот туман не выглядел быстро пришедшим – но и «едва расползаться» было едва ли к нему приложимо. Пребывая кругом и повсюду, он только казался подвижным. Он был что-то вроде недавно открытого наукой «космологического вакуума» – новейшей реинкарнации «абсолютного пространства», что его сотни лет назад придумал Ньютон. Эта всепроникающая пустота, эта всесильная неуловимость сплетена из полей виртуальных частиц – как бы не настоящих, но во всяким момент по своей только воле, спонтанно, могущих стать настоящими. И это физическое диво – как бы фон, и канон, и мерило для всякого движения – и даже для быстрейшего из них, скорости света, вполсилы трусил бы рядом. И всякий затянутый в этот туман предмет или теплящийся кусок жизни тут же туманился сам – без всяких условий, желаний, протестов и фазовых переходов.

Всё уже скрылось в кисельной мгле – только маячил край камышовой стены – неясный, бесцветный, утративший яркий наряд. Ибо настало теперь не рассветное время и даже не летнее – если верить строго наличному, а не привычно нами домышленному. Но и темнее не становилось – как не способна темнить разлившаяся перед глазами серовато-молочная муть. Может быть, это было как на воздушном шаре, влетевшем в облако? Но там, лишённый всех ориентиров, наблюдатель скоро забудет, где он и что он такое. А здесь простирался знакомый, родной до последней песчинки мой край – но являл себя будто на ощупь, на слух, на самый расплывчатый абрис – как видится всё, что вокруг, в старинном свинцовом и треснувшем зеркале.

Я знал: обернувшись назад, различу окраины города с ещё мигающими огоньками, за ними крепость на остром мысу – а дальше сольются все формы, цвета в слабо синеющее безбрежье. По левую руку виднелись руины Пикета и замыкали всё что вокруг в кольцо окоёма. Мы не способы увидеть, представить за ним неизвестное – и потому неизвестного нет. Всё что маячит вдали, не даваясь по виду чувствам, уму, вскоре познанным станет и близким. Но всё погружённое в этот туман не нуждалось даже и в близости, чтобы тотчас признаться своим. И я, погружённый в него, почти уже всё своё растерявший, сам растворившийся в этих потерях, собрался во что-то одно-неделимое, – и стало смешно, что учили меня различать то что снаружи, и то что внутри у меня.

Вспомнился давний мой философский вопрос. Как может быть, чтобы моё сокровенное здесь-и-теперь-бытие, не подвластное времени и пространству, было всё же чувствительно к простым и зримым пейзажным вариациям – ну хотя бы в сменах времён года? Но то были теоретические изыски – а теперь я был на испытательном полигоне, и отсчёт перед пуском пошёл. Полчаса как пришёл я сюда – ранней и не по-доброму иссушённой июльской порой. Я всё уже видел вблизи – то, чего быть не должно. В цветущей зелёным ядом воде, тёплой как передержанный чай, тут и там колыхались белёсые брюха тех, за кем я сюда пришёл. Издалека – из доброго детства, из самой последней прекрасной мечты. «Мор в лимане от зноя... мёртвый сезон...» Но где теперь это всё – здешнее и законное по праву земных перемен? Здешними были теперь только клубы этой молочной мути: заволакивая одно и другое, всё остальное, они рисовали собой присущие всякой вещице черты – и бездвижили, холодили, лишь оттеняя собой их внутренний свет и жар. Туман уже был и во мне – высвечивал мглистые призраки – дальние образы, витражи памяти – всё то, что хотел я чтоб было здесь вечно – в моём краю, в городке, на лимане – на этом маленьком засыхающем клочке планеты, что вместил в себя весь остальной этот дивный и бедственный мир – все его взгорья, водоразделы, вертепы и вертограды.

...Передо мной было царство слепящего льда – и этот туман был его полномочный посланник. Но как же чудесно я пребывал и в тихой летней рассветной поре – когда с первым неверным светом впускает она в себя и продолжает собой твой счастливый душевный гомеостаз. Всё вокруг чуть заметно дрожало, мерцало – не предметы уже, а ихние тени, предвестья конца и покоя, абсолютного нуля по шкале мировой суеты. И необманчивый знак хотя одному в ней теперь существу – хоть и суетному, и растрёпанному до предела, но ещё излечимому к запредельности.

Ощущая вблизи беспокойную явь, я не слишком ей удивлялся, как бывает в сладостных снах. В них всё что вокруг и в тебе неизменно – чему положено быть, но почему-то давно не бывало. Будто пытаясь то подтвердить, выступил из пелены изгиб дальнего берега, крепость, край городка... Не пытаясь распутать сон и явь, я закрыл глаза, чуть подождал, снова открыл. Вокруг простиралась арктическая пустыня: с тёмных вершин спадали потоки заледенелого снега, громоздились торосы складчатыми башнями, сверкали от блеска полярных огней – и миражи вставали ряды за рядами, не пропуская в чей-то волшебный чертог. И тут же билась во всём кровь молодого и жаркого дня – текла горячо под застывшим покоем – будто невеста в самой поре капризно примерила мертвенный саван поверх подвенечного платья с цветами. «Так и зимой, – думалось мне, – всё здесь покойно и плотно укрыто, звенит тишина, снежинки садятся на ломкие стебли. А где-то в глуби всё как прежде живёт, и стремится, и дышит – но так неприметно, укрытое этим нежданным туманом...»

Если бы так... Удочки колыхались на пожелтевшем островке водной травы. Вот-вот, казалось, одумается поплавок и начнёт клониться к густо-зелёной глади. Но вместо того взошло солнце. Расходился и ветер – и всё кругом ожило, задвигалось, зашелестело, засверкали искры на волнах, закачались зелёные шатры, а в них зазвенело и затёхало – протёрли глаза лягушки и стали гоняться за стрекозами, а те улетали от них и садились на мои поплавки – повалили отовсюду мошки, бабочки, водяные всяки жуки – и даже древние черепа-па-ха-хахи выплыли из глубин позагорать. И я пробудился вместе со всеми – но крепко запомнил тот затуманенный сон.