Жизнь как есть

Парк Пушкина

Под вечер вздремнул – и снилась мне изумительно красивая и умная кошка: я гладил её, а она брала в лапы мою руку и внимательно её рассматривала. Я очнулся, подошёл к окну. Лучи из последних сил рвались сквозь тучевую гряду – она будто не двигалась, но незаметно обложила весь горизонт. Упала февральская оттепель и светлые сумерки; на талой полянке в лесу за окном догорал костёр и вился среди белёсых берёз такой же по цвету дымок. «Кто его там развёл и зачем?» И оттого, что ответ был не важен, я видел себя и всё что вокруг нездешним и вездесущим: стоял и здесь у окна, и там на полянке, и где-то ещё – и мог всё что ни есть узнать, разглядеть – и услышать над всем несмолкаемый зов. «Это они просто так. Только чтобы увидеть костёр в этом вечернем лесу, и вьющийся дым, и низкое небо над ним» В небе пятеро больших белых птиц кружили на месте неровной восьмёркой, слегка смещаясь от неприметных снизу воздушных струй. А у земли, почуяв тепло, толклась мошкара – её как и птицам, и мне в этот час было едино где быть – здесь у окна или где-то за ним – в этом вдруг обложившем весь горизонт Идеальном миру. И я отошёл от окна и неспешно засобирался – на родину.

Пока уложился, приехал, настало знойное лето. Долго купался в лимане, даже продрог – всё нырял и смотрел, что там видно в воде – одну мутно-зелёную мглу. Такая же, только песочного цвета, накрыла весь городок. Всё узнавалось и не узнавалось – вроде и то, да не то – везде многолюдно, но куда подевались местные работящие? – одни приезжие отдыхающие слоняются по жаре, забиваются в хилую тень, поглощают мороженое и обмахиваются газетами без новостей. Современная мать семейства с деточками: мальчик в костюмчике, девочка в платьице ниже колен, а дородная мамаша в коротеньких шортиках, что едва-едва на ней застегнулись, вмещая содержимое.

В бывшей библиотеке открылась рекламная фирма, – рядом давно распродали с лотков книги с библиотечными штампами – одна духота и пыль бесплатно. Заколоченное, всё в трещинах здание почты. Когда-то мы с бабушкой звонили здесь по междугородке тёте Светлане. Я первый раз в жизни видел телефон и допытывался: как тётя в него залезла, чтобы оттуда с нами говорить? Чуть поодаль, на безопасном сухом месте вывеска «Общество спасения на водах» – видимо отдел теоретических основ этого нужнейшего дела. Но нигде не видны на стенах домов те давние надписи в скромных рамках – призывы к людям не забывать становиться лучше! Теперь другие лозунги, во всё громадьё конструкций и красок, на людей напирали, не давали себя обойти, хватали, тянули за рукав как на восточном базаре. «Не забудьте зайти – купить вот такое – осчастливьте себя наконец!» – чтоб забыл ты не только про лучшее, но и себя самого. Слово, помню, встречалось неслыханное: не то «костюмеризм»... – а, «консюмеризм» – вон оно как. Вот и докостюмерились мы на этом потном машкараде: где раньше привольно гулялось, дышалось на наших улочках, теперь всё щитами забито-застроено да слоганами опутано – будто как в древней казни столкнули тебя в яму, кишащую гадами и пауками.

Всё-то нонче ворчу: старый стал и на всё, что вокруг, прищуренный. Вот в этом бассейне, теперь с мусором вместо воды, когда-то журчали фонтаны, плавали рыбки и черепашки. Было то при Советах – и было ли плохо тогда? Но больно ли было и хорошо? Да, рос я в достатке и холе в скромной нашей семье. Только учись чему учат – и можешь о трудоустройстве не горевать. Если не рвёшься в подпольные миллионеры. Но как вспомню идеологичный тот cauchemar... Приём в пионэры с цитатами из Ленина; собрания с личными «проработками» час или два после работы; День Революции: чтобы минуту пройти у трибуны, полдня топчись под дождём. Хочешь учиться в вузе? – подавай «визу» из горкома комсомола, о благонадёжности. А там её выдают уж такие холёные гладкие хари – но сперва тебя измочалив: «А почему в вуз, а не в пту? Что, хотите быстро в начальство пролезть?.. Или противен Вам труд рабочего класса?!»

Зато мочалят теперь нещадно рекламой – и новое поколение покорно к тому и даже, как говорят с похвалой, «резистентно». Но невдомёк этим стойким и к чужой прибыли отзывчивым, что психика человека достойного и в меру самолюбивого даже больше должна быть свободна от подобных давлений, чем человечье право на жительство – от пресловутой «советской прописки».

И посему рекламирую новое универсальное средство:

Трудящиеся и творцы всех стран, соединяйтесь! Слишком многого на этой Земле вы уже для себя не добьётесь. Но не пренебрегайте немногим: восстаньте единой ратью и отсеките головы у ядовитейшей гидры, что зовётся «тотальный рекламный гнёт»! Психических канцерогенов от него не меньше, чем материальных – от курения в общественных местах. А вы уже сообща побороли эту социальную вредность, во всех цивилизованных городах планеты. Так сознайте же наконец свои силы. И расширяйте с подмогою их не свой потребительский рейтинг, а свой природный по праву, здоровый и свежий, духовно свободный кусочек пространства! Действуйте, как выразился один знаменитый либеральный философ, “by piece-meal technology” – «многими мелкими шажками».

***

А вот и дедов мельзавод, давно опустевший. На площадке, что на самом верху, бывал я маленький с дедом – он показывал мне оттуда наш дом. Нет уже советского символа – огромной красной звезды на шпиле – да и чёрт с ней – но и прочее внутри разворотили, разокрали, распродали – на заводском дворе кстати базарчик. Но стройное здание стоит и никого не упрекает. Оно ведь выше этого.

Всё же вспомнил я место, где всё осталось, как было, – чтоб хоть там отдохнуть душой. Мой детский сад – в нём работала мать, и я рос у неё под боком. Там раньше была богатая усадьба: в главной зале потолок с лепными карнизами и сходящимися к центру кессонами – а в них цветные росписи. В «тихий» послеобеденный час я лежал в постели без сна и всё смотрел на одну из них. На ней было озеро и на его берегу угрюмый рыбак с лодкой и сетью. Края картины неумело затушевали в перспективу: вода озера там как бы взмывала вверх и нависала над недовольным, грозя на него обрушиться. Вот бы пробраться туда: может он уже что-то словил в свою сеть? Напугаю только детей...

К детскому саду примыкал парк, маленький и пустынный. Перед входом высилась колонна, на ней голова Пушкина с изрядно отросшей шевелюрой приветливо встречала гостей. Их было немного, да ещё воспитательницы из садика приводили детей на прогулку. Парк был непроходной – в самом его конце сгущалась непролазная во всякую пору глушь. Малому мне хотелось узнать, что там, в том тёмно-зелёном углу – может спрятан там вход в какой-то причудливый мир? Никто из взрослых не знал, и даже Пушкин только сдержанно улыбался. Как будто неловко им было сказать, что до того потаённого места никому в общем-то дела нет.

Однажды на зимней прогулке с воспитательницей я заметил вмёрзшие в лужу бумажные три рубля. Схватил за край, стал тянуть, надорвал – но одумался, осторожно выковырял и с торжеством добытчика принёс матери. Мы пошли в магазин «Игрушки», и я выбрал себе грузовик с прицепом. Он был не разборный и хлипкий, как у прочих детей, а литой, массивный, из твёрдой термореактивной пластмассы. Я принёс его в садик и всем детям доказывал, что он такой же прочный как настоящий – потому что тяжёлый! Заспорили, – один мальчик взял палку и... Мало того, что до ужаса жалко было машинку. Верить, выходит, ничему нельзя – всё вокруг обман или видимость – как вот эта коварная обратная зависимость между твёрдостью и хрупкостью материалов.

На другой прогулке экскаватор копал канаву неподалёку от входной колонны. Мужик за рычагами ворчал: то и дело приходилось ему вылезать наружу – выбирать из ковша жёлтые кости и складывать в кучу. Наконец водрузил он сверху человеческий череп без челюсти. Мы смотрели большими глазами, воспитательницы суетились и уводили нас, а мальчишки постарше авторитетно цедили: «Это Пушкина скелет – из его могилы. Не веришь?.. А зачем тогда здесь ему памятник, а?..»

Чуть поодаль вознёсся к небу ещё один монумент. К нему я и пришёл теперь посидеть рядом на лавочке. Сколько помню, он всегда утолял мои печали, – я называл его «Мемориал памяти Колобка». В холодном камне воплотилась кульминация жгучей драмы: главный герой почти уже всех обманул и от всех укатился – но не так далеко, чтобы все забыли о мщении! Титаны народного эпоса – медведь, волк, дед с бабой – высматривают героя в круговом карауле, – дед надставил ладонь козырьком, как богатырь у Васнецова. А герой уж давно за их спинами и почти в безопасности – сидит себе с ясной улыбкой на лисьем носу. И лиса ухитрилась улыбнуться, скосив на героя глазки – и каждый из них как всегда по-своему прав.

Солнце прикрылось мглою, как и память о прошлом. Улыбок не стало видно, скульптурная группа обрела напряжённый лаокооновский вид. Я сидел на скамье и плыл по реке, что впадает в один для всех океан. Приближались мои две последние в жизни рыбалки. Внутри у меня кто-то один об этом не знал, а кто-то другой знал слишком много, чтобы о том не печалиться. Собраться ли завтра с утра или денёк подождать? Поискать скрытый вход в какой-то причудливый мир... Уйти в одну сторону замкнутой нашей вселенной и вернуться с другого конца... Набрать материал для ещё одной главки этой хитро храбрящейся хроники... Каждый из этих двоих во мне был как всегда по-своему прав. И я встал и потопал «домой» – к ночлегу у добрых людей – и снова был слышен над всем вечный немолкнущий зов.

«И не церковь, и не кабак» (из песни Высоцкого)

Вода в лимане цветёт от жары – едва шевелится она, вся в клочках раздёрганных водорослей. Мне выпало день обождать – и вот иду, не зная куда – потратить, без сдачи, пространство и время. Оба они рука об руку убежали вперёд и там затаились – у дальнего русла канала. Вот там-то мы их сейчас и накроем...

Мне так легко, хорошо на душе, как и всегда, когда не хочешь того и того, а просто плывёшь по реке – и всякий на ней перекат – подарок от тех, кто знает лучше тебя, чего тебе надо сей час. Облачно, жарко, слепящие горы вверху будто в раздумье, куда бы им плыть. Канал в истоках зарос и заглох, доверху с тиной, с жёлтым болотным налётом. Одним лягушкам приволье: ишь, выпучился на самом просторном оконце – так бы и дал щелбана! За топкими берегами полянки-солончаки, на них красные мясистые веточки без листьев. От них горько даже взгляду, но всегда тянет сорвать самую красивую, откусить, разжевать и молвить от всей души: «Тьфу, чтоб тебя!..» Чем дальше, тем шире, и чище, и глубже канал – сине-зелёный, как над пучиной – питают его и живят подземные воды – и волны здесь разошлись, подражая морским. Ондатра деловито плыла по фарватеру, на траверзе меня сделала поворот оверштаг и скрылась в бухточке с фьордами и шхерами в нежной осоке.

Что-то скоро плыву я по этой реке – присяду-ка здесь, прикорну на пригорке. Только июль, а травы иссохли, и колются ломкие стебли цветков. А канал в полноводье – несётся волнами и дышит, волнуется призрачным блеском, а глубже никнет, темнеет – и кажется, что от верха до дна там столько же, сколько от верха до этого синего неба.

Слепящие горы смежались, тускнело и пасмурнело, но яснее ясного не обещало дождя. Вдали, в окончанье канала видны купола – церковь села Суходолье. Будто нарочно подыскали ей место: видно отсюда, как синяя водная лента сужается, и подвешен на её конце тяжёлый орден – ступенчатый белый фасад с золочёным верхом. Да не один – второй замечаешь чуть позже, в синем низу – смутный, дрожащий и что-то тем означающий. Призрак, а может иная, зеркальная явь – для всего, что высшею волей растёт, струится и дышит – и людьми во славу её из камня воздвигнуто. Как будто зодчий этой церквушки хотел, чтоб любовались его прославлением Бога именно здесь – на этом пустынном пригорке около русла с бегущей волнами водой. Но кого бы принесли сюда черти кроме меня?..

***

Немногие вспоминают Бога, когда им хорошо на душе – и благодарят его, как умеют. Кто молитвой и свечкой, кто порывом оставить что-нибудь в мире, по Божьему образцу. Очертанья церквей и храмов – порывчатый отклик души на всё что вокруг прекрасное и благое. Но уж так повелось, что крадётся вослед тому расчёт и корысть царей земных. Что-то здесь сложно запутано: самое праведное с самым грешным и чёрным. Люди видят и претворяют в трудах саму божию радость: в природе она привычней и незаметней, а в человечьих свершениях вдруг поразит: «Неужто мы на такое сподобились?..» Но кто-то в людей вложил уловку, а кто-то другой к ней приучил: быть чутким не столько к прямому божию слову, сколько к сладким его перепевам, в наставленьях царей земных. И отзываться на них потоками слёзных чувств – а там и ручьями из кошелька, и покорностью пред всякой земной и стяжательной волей.

Так и тянется эта зловещая цепь: вначале церковь-катакомба для несчастных, отчаявшихся; потом церковь-прекрасный-храм, будто бы знак их победы, – а там уж и церковь-сборный-пункт, и церковь-крепкий-надзор для учёта людской наличности и взимания налога на душещипательные проповеди. Сколь много даже и умных людей купились на них, не исключая великих. Тянулись к Богу, что Им пронизано всё что вокруг и нас осеняет творческим духом, – но мешалась тут верная мысль со «спасительным» раскисанием чувств. А того только и ждут подручные царей земных – устроители культов, обрядов, кадильниц и причащений, позлащённых одежд и сладких речей, с внушеньем простить всем обидчикам и терпеть от них дальше. Так и окрепла церковь-тугая-узда, что тысячи лет её примеряют на нас, украшают завитушками, а после крепко натянут и гонят возить чужое добро. Да и в природе не лучше: красивое гордое животное, выйдя из уродца-эмбриона и порезвившись, слабеет вдруг и хиреет – и снова и снова кругом среди нас «умирает молодость и красота, а безобразная цепкая старость продолжает жить и стяжать». Но до сиих пор школят людей, веля им увидеть в юдоли этой не вызов уму и науке, а высшую неизбежность. Невдомёк только людям: спасибо за это сказать не Всевышнему, а своим же слёзным и облегчительным чувствам.

Не верьте важно вещающим: «Всё сущее разумно, благó и прекрасно лишь поскольку действительно". Вещают они под диктовку царей земных с их дальним прицелом на нас – им полезных, умиротворённых. Самое трудное, долгое, хлопотное – научиться верить себе. Куда затратней, чем выстроить собственный дом – выверить собственную систему ценностей и на опыте худо-бедно связать в ней концы. Если дом готов и обставлен, тут и пошли расходы, тревоги – балы, приёмы и выезды – чтоб дому не было стыдно за жильцов. Так и с этой «ценной» системой: прощай, спокойная жизнь! – обречены вы теперь различать вокруг безобразное, злое, негодное – и с ним не смиряться. Не то чтоб кидаться с копьями на ветряки – хотя не зазорно от них огрести синяков. Но хоть раз в неделю придётся кому-то или себе самому сказать громко и отчётливо: «Вот этого – будь оно трижды всесильно и неистребимо – быть не должно!» Ведь когда-то услышит оно это заклятие – и хоть немножко, но испугается.

И в храмах заметен подобный разлад. Снаружи – хвала вселенской красе; внутри вершат доходный обряд, курят фимиам – слезоточивый газ – чтобы не прекословили мы тому, чего быть не должно. А что же по правде такое все эти сильные (слёзные) чувства? Согласно природе, это физиологический фильтр-клапан нашего организма – естественный сток для машины наших эмоций, подобный сливу отработанного масла из картеров двигателей. «Не верить ничьим неприкрытым слезам!» – это следовало бы заучивать в первых школьных классах наряду с правилами вежливости и дорожного движения.

...Вот слезилась недавно одна, на скамье суда за решёткой. По своей только дури превысивши скорость, вылетела с машиной на тротуар, передавила людей. Шикарно, роскошно текли струи из распахнутых настежь глазниц – камеры не успевали менять ракурс. Как не пробраться внутри от такого? – и всех пробирало, и все про себя скашивали ей срок. Было ей щекотно от мокроты, и нос распух – но она хлопала глазницами и терпела. А спросил бы кто её: «Женщина, а вы видели как плачут по-настоящему? Те например, кому пришла похоронка с фронта?» А плачут они, опустив голову и закрывши лицо руками. Почему? Стыд тут какой или что – кто его знает?..

***

Ещё одна церковь вспоминается мне – в нашем городке, на моей улице. Название улицы утаю – потому что когда об этой моей книге узнает весь мир, и я стану знаменит, грядёт к нам паломничество, повальный туризм... А у нас тут, знаете ли, и так «народу больше, чем людей». Но когда-то давно, ещё при румынах, наша улица называлась «Strada Vasile şi Maria Dreu». Были тогда у нас в городе такие муж и жена – местные богатеи и жертвователи на бедных и убогих. Чтоб не вдаваться, скажу только, что мой дед ещё молодым знавал эту семейную пару и уважал их – этого хватит.

...Оконца на куполе церкви полнились глухой темнотой. Мы с матерью шли мимо неё из дому в наш детский сад. Я всматривался: в чёрном проёме что-то сверкало – как будто два глаза. «Кто это смотрит оттуда?» – спрашивал я у мамы. Она раздумывала: «Может быть летучая мышь?..» «Точно! – решал я про себя, – больше некому» Шли годы, – я уже вырос, но всё так же ходил по нашей улице мимо церкви – и в новую школу, и в город по делам, и на базар, и на вокзал, и на встречи и пьянки с Лебедем. И всегда по привычке смотрел на эти мёртвые окна на куполе. Из года в год летучая мышь глядела на меня всё так же пристально. Как-то в очередной раз я догадался: это же свет из прорех в деревянной обшивке, на обратной её стороне! Но когда случился этот решающий раз? Как будто совсем недавно. Много, много спустя после того, как я окончил школу и институт, уехал на чужбину, начал работать и развиваться, заимел семью, взялся писать философию... И выходит, до самых этих недавних пор предположение матери оставалось для меня верным?

Так вот, дали в своё время эти самые Василий и Мария деньги и на эту церковь. Долго служила она людям – и внешним своим прекрасным, и внутренним обрядовым видом. А как пришла Советская власть, устроили в церкви спортивный зал для моей первой школы, через дорогу. Довольно прикольно (ну как ещё выразиться?) смотрелись внутри свисающие с торжественных нефов канаты для лазания и гимнастические козлы и кони на месте священного алтаря. Если с натяжкой уподобить пристойность порядку и чистоте, тут была капля пристойности: уборщицы приходили раз в неделю и подметали полы за нами, сорванцами. А снаружи никто не мёл и не мыл: стены совсем облупились; заросший, обгаженный, как водится, задний двор и эти мёртвые окна на куполе, кой-как забитые досками. Чугунная ограда была не со злыми остриями наверху – украшали её по-доброму скруглённые по краям кресты. Мы, сорванцы, почитали за доблесть выломать себе из ограды по кресту, на добрую память. Правда, я на это не вёлся, да и мало их при мне оставалось: перекрученные, скособоченные усилиями каких-то слабаков глядели они кто вбок, кто вниз, кто в небо – со смирением, как учил на кресте распятый.

Судьба этой церкви воспрянула в «весёлые девяностые». В очередной приезд с чужбины я увидел её обновлённой и даже действующей. Показалась мне она уж слишком ярко заштукатуренной, будто отлакированной – и лики святых в углублениях стен похожи были на картинки-вопросы «кто сей будет?» в журнальных сканвордах. Узнал я, что деньги на реставрацию церкви дали некие местные молодые люди. А ещё я узнал, что так и судилось этим людям остаться навек молодыми. И упокоенными прямо здесь – на самом видном и богато убранном месте церковного дворика. Их историю в немногих словах поведала мне знакомая женщина. Её маленький сын, гордый посвящением в подробности, крутился рядом с нами и комментировал с пугающими жестами рассказ матери: «...А потом они из «мерседеса» выходят – и их тут же: тра-та-та-та!.. трах-тах-тах-тах!..»

Калякали что-то о присвоении их к лику святых, – но не скажу о том точно, не привелось выяснить.

***

Возвращался оттуда по краю села Суходолье. Мне ещё было светло на душе, но не так как утром легко, невесомо. Немолчный зов утихал, – будто бы кем-то гонимый я бежал от него. Канал подходил к селу, огибал его и полный домашних гусей тянулся до подобия прудового хозяйства – то ли бывшего, то ли будущего. Улочка Абрикосовая, с колючими акациями по сторонам; в самом её конце прочный забор, но с удобной просторной прорехой. За нею длинные бетонные ниши в земле – фундаменты прудов для мальков, а может ангаров для секретного оружия. Хибары, по виду жилые, распахнуты настежь; ещё не растащенный хлам по углам; зной, тишина и безлюдье, звенящая нега. Даже псы на всё махнули рукой: «Охранять ещё вам всю эту хрень!» – никто не залаял, не вышел ко мне с вопросом, угрозой или улыбкой – и для прощанья с причудливым миром это годилось. На берегу пузатый насос качал воду из лимана и гнал её по коленчатой трубе через какие-то баки обратно – и она растекалась там в хлопьях пены и недоумения. Неподалёку качались на волнах прогнившие каюки – стонали, скрипели на привязи – а один утонул и чуть выглядывал из воды, довольный хоть концом мытарств. Не близок отсюда мой путь до Пикета и дальше до городка. А когда-то вот здесь брели с моим другом – гостили у хозяйки советских прудов, и пили вино, и пели песни – и было всё у нас впереди. А что же было всё это – то, что теперь позади? Задумался не на шутку – и вдруг не поверил глазам: куширные ковры на волнах! Раскинулись, расписные, куда ни глянь – совсем как в ту пору. Да нет, далеко – не добраться сюда мне завтра, в четыре утра.

Искупаться разве. Заплыл подальше, – оглянувшись, увидел у края ковров белоснежного лебедя. Я стал к нему подкрадываться, выставив по-крокодильи только глаза из воды. Он будто не замечал меня – но вдруг вытянулся, в один миг взмыл и понёсся, подрезая краями крыл верхушки несильных волн...