С тобой и без тебя (12)
Часть двенадцатая
Прощание
Давид Аврутов
что, обжигаясь, за пазуху прячу я,
жжёт и терзает лисёнком грудным.
Вам же лишь виден стихов моих дым.
и лепестки, торопясь, отрывала
сердца ромашки-календаря,
чтобы летели вам в руки, горя...
Холодно в доме, а как тебе холодно там,
где твоё стынет горячее пылкое сердце…
Нас разбросало по разным далёким местам,
нам друг без друга уже никогда не согреться.
Можно пить кофе с ликёром, глинтвейн или грог,
но не согреться внутри, как бы я ни хотела,
где каждый нерв у меня до прожилок продрог
без твоих слов, твоих губ и горячего тела.
Я тебе выплачу ворох своих новостей.
Слёзы горючими видно не зря называют,
что, как горючее, землю прожгут до костей,
и ты поймёшь, что я здесь, что такое бывает.
Твоя болезнь
У Давида с юности было тяжёлое заболевание – воспаление мозговой оболочки (арахноидит), это началось ещё в старших классах. Тогда никто не мог поставить диагноз. В 60-х годах директор «Тантала» Умнов, где Давид работал, помог положить его в клинику Склифосовского. Там ему делали пункцию позвоночника, это была очень болезненная процедура, там он впервые попробовал мopфий. Его всю жизнь мучили головные боли, но это не было заметно со стороны, потому что он жил – на всю катушку, просто сжигал себя, выкладываясь по полной – в работе, в дружбе, в любви. Не ложился на реабилитацию в больницу два раза в год, как требовали врачи, просто глушил себя обезболивающими, пил по четыре, а то и – страшно сказать – по восемь таблеток пенталгина в день.
В 2013 году он впервые попал по скорой в больницу с подозрением на инсульт, но тогда всё обошлось. А вот в 2014-ом уже не обошлось. С этого времени болезнь начала быстро прогрессировать. Трижды лежал в больницах, но легче не становилось. Путалось сознание, нарушалась походка, координация, слабела память.
напоминает жаркий и бессвязный
тот бред, что ты шептал мне по ночам,
когда мы были молоды, безумны,
и страсти огнедышащий везувий
объятья наши грешные венчал.
Во мне ты видишь маму или дочку,
и каждый день – подарок и отсрочка,
но мы теперь – навеки визави,
я не уйду, я буду близко, тесно,
я дочь твоя и мать, сестра, невеста,
зови, как хочешь, лишь зови, зови.
Вот он, край света, на который я бы
шла за тобой по ямам и ухабам,
преграды прорывая и слои,
вот он – край света, что сошёлся клином
на взгляде и на голосе едином,
на слабых пальцах, держащих мои.
А дальше – тьма, безмолвие и амок...
Мне душен этот безвоздушный замок,
и страшен взгляд, не видящий меня,
но я его дыханьем отогрею,
ты крепче обними меня за шею,
я вынесу и всё преодолею,
так, как детей выносят из огня.
Когда он в первый раз не узнал меня – это было по-настоящему страшно. Когда вдруг спросил в разговоре: «а откуда ты знаешь Наташу Кравченко? Она у нас лекции в библиотеке читала»… У меня земля покачнулась под ногами, слёзы брызнули градом. Я кидалась ему на шею: «Давид!! Это же я, я!..» Он обнимал меня и смущённо говорил: «Ой, прости, что это я, конечно, это ты, Наташа...» Но потом уже просто смотрел извиняющимся взглядом и не узнавал…
Один знакомый писатель спрашивал в своей книге: «Ну неужели можно любить такого глубокого инвалида?» Представьте, можно. И ещё как можно. У меня много стихов об этом.
кому сказать: болезный мой, коханий.
И это не убить и не отнять.
Вселенная тепла твоим дыханьем.
Пусть жизнь уже изношена до дыр,
притихли звуки и поблёкли краски, –
мы высосем из пальца целый мир
и сочиним конец хороший сказке.
Прошу, судьба, подольше не ударь,
пусть поцелуем станет эта точка...
И облетает сердца календарь,
оставив два последние листочка.
в небесах горит звезда Полынь.
Холодно тебе под новым пледом,
несмотря что за окном теплынь.
факелом отпугивая смерть.
Все слова из пуха и фланели,
чтобы твои рёбрышки согреть.
нашу жизнь из ложечки кормлю.
Как я глубоко тебя касаюсь,
как же я до дна тебя люблю.
Забываешь свет погасить,
кран закрыть, каптоприл принять...
Сколько можно тебя просить,
я устала уже пенять.
Но опомнюсь однажды днём,
прикусить свой язык успев, –
да гори оно всё огнём,
не гаси лишь меня в себе!
Канет в прошлое солнца мяч,
захлестнёт чернотою дом,
но спасёт, словно детский плач,
вера в то, что не тонет он.
Пусть наш век и устал, и стар,
и висит на одном луче,
но как прежде в ночи, как встарь,
я лежу на твоём плече.
Пусть из крана вода течёт,
ведь не слёзы, не кровь, не пот.
Пусть на кухне горит всю ночь
свет, сигналя, что жизнь идёт.
Да, он был болен и рвался прочь,
память поражена.
Я была мать, и сестра, и дочь,
но уже не жена.
Да, он не узнавал никого
и по пятам шла смерть,
но был единственный, ради кого
можно всё претерпеть.
Да, это было и больше нет,
мне – лишь плиты овал.
Но на губах не сотрётся след,
как ты их целовал.
Небо развесило кружева
там, в покоях твоих...
Я буду помнить, пока жива,
и любить за двоих.
Мерцающий свет от далёких планет...
Но нету в них жизни и жалости нет.
Травой прорастает средь каменных плит
любовь лишь к тому, о ком сердце болит.
Кромешная ночь, далеко до зари,
но греет горячий фонарик внутри.
И грудь разрывает от сладкой тоски,
так глас вопиющих пронзает пески.
Холодная бездна глядит свысока.
Любимый, болезный, щека у виска.
Бреду по аллее и как во хмелю
жалею, болею, лелею, люблю...
Самое страшное
Давид Аврутов.
Вот я и подошла к последней странице нашей жизни – самому горькому и трудному рассказу.
20 июля Давид сломал шейку бедра. И с этого дня стал быстро угасать.
Но давай мы будем не об этом, –
радоваться проблескам во мгле,
редким озареньям и просветам.
Знаю, не откроется Сезам,
ты закрыт на тысячу засовов.
Но читаю мысли по глазам
и ищу врачующее слово.
В изголовье жду, когда уснёшь.
Пролепечешь что-то, словно маме…
Хорошо, что ты не сознаёшь
весь кошмар случившегося с нами.
Он ушёл очень легко, так плавно перейдя в другое измерение, что даже я, сидевшая рядом, не почувствовала этой грани перехода. Её просто не было. Не было ни вздоха, ни всхрипа, ни стона. Он ушёл светло, не мучаясь, с еле заметной улыбкой на губах, словно ему снился какой-то хороший сон. Это случилось в ночь с 7 на 8 августа, в половине первого ночи.
Я всегда этого страшно боялась. И с тех пор, как он заболел, все мои стихи были – молитвами, заклинаниями:
с человечески добрым лицом
о свече, что горит через силу,
и о сказке с хорошим концом.
ты мне был с потрохами вручён,
но опять сквозь туманность кристалла
за твоим её вижу плечом.
пока рядом родная Ассоль
защищает тебя как волчица,
ставя палки в колёса косой.
Небесный Доктор, помоги
офонаревшему рассудку
весь этот мрак, в каком ни зги,
принять за чью-то злую шутку.
Судьба мне кажет дикий лик,
скользят над пропастью подошвы,
но как ни страшен этот миг –
молю его – продлись подольше!
Так жизнь убога и бедна
и далека от идеала,
но, слава богу, не одна
я под покровом одеяла.
Всё то же тёплое плечо,
всё та же ямка над ключицей.
В неё шепчу я горячо:
«С тобой плохого не случится!»
Не выть, не биться, не кричать,
искать ответ под облаками,
о тёмном будущем молчать
и отдалять его руками.
весёлой и грустной, любой,
Ассоль, Пенелопою, Сольвейг,
хозяйкой твоей и рабой.
как пламя дрожащей свечи,
Русалочкой буду и Гердой,
твоей Маргаритой в ночи.
растаявшей в розовом сне,
лишь только б не быть Ярославной,
рыдавшей на градской стене.
А когда это случилось – в дни похорон мне вспоминался "Доктор Живаго", стихи оттуда: "Я кончился, а ты жива...", и плач Лары над ним, который я никогда не могла читать без слёз и спазмов в горле, словно предчувствуя, что это будут и мои слова о любимом:
«И вот она стала прощаться с ним простыми, обиходными словами бодрого бесцеремонного разговора, разламывающего рамки реальности и не имеющего смысла, как не имеют смысла хоры и монологи трагедий, и стихотворная речь, и музыка и прочие условности, оправдываемые одною только условностью волнения...
Казалось, эти мокрые от слез слова сами слипались в ее ласковый и быстрый лепет, как шелестит ветер шелковистой и влажной листвой, спутанной теплым дождем.
– Вот и снова мы вместе, Юрочка. Как опять Бог привел свидеться. Какой ужас, подумай! О, я не могу! Господи, реву и реву...
Прощай, большой и родной мой, прощай моя гордость, прощай моя быстрая глубокая реченька, как я любила целодневный плеск твой, как я любила бросаться в твои холодные волны...»
И в ответ слышалось: «Прощай, Лара, до свидания на том свете, прощай, краса моя, прощай, радость моя, бездонная, неисчерпаемая, вечная... Больше я тебя никогда не увижу, никогда, никогда... больше никогда не увижу тебя...»
Воздушные шарики с того света
Раньше я ощущала незримую связь со вселенной, я чувствовала, что что-то там охраняет и защищает меня. А теперь этот озоновый слой прорвался, и в него врывается холод, чёрный сквозняк небытия. Я больше не чувствую этой защиты, этого небесного покровительства. Оно было у меня только с ним. Его дарит только любовь.
Раньше я писала:
ворохи слов отпускаю на ветер.
Слышится эхо астральных веков.
Кажется, кто-то сейчас мне ответит...
Неба глоток мне пошлёт исцеленье.
В свежести ветра и в шелесте трав
чудится Божее благословенье.
можно душе отдышаться ночами.
Что б ни случилось – укроет покров,
соткан из воздуха и из печали…
И вот этот покров прорван, я его больше не ощущаю. Холодно, одиноко, страшно.
Помню, однажды сентябрьской ночью я вышла на «полночный балкон», но уже не в том зачарованном состоянии, как раньше, а в совершенно жутком... посмотрела вниз, машинально отметила: недостаточно высоко, если что – не убьёшься, а покалечишься... потом подняла голову на каштан, которым мы вместе с Давидом всегда любовались, и вдруг увидела гроздь разноцветных воздушных шариков, зацепившихся за карниз верхнего балкона, рвавшихся ко мне под порывом ветра.
Воздушные шарики над балконом.
Сначала я удивилась: откуда они тут взялись посреди ночи, ещё вечером их не было, не было никаких праздников и свадеб накануне… И вдруг мгновенно считала это как некий знак свыше, как послание от него – словно он хотел мне сказать: "Не грусти, жизнь – праздник, я шлю тебе эти шарики, не плачь, улыбнись, я здесь, рядом, я тебя люблю, я тебя охраняю… смотри не вниз, а в небо, там радость, живи и радуйся, я с тобой...» Вот так мгновенно я прочла этот знак от него – не умом, а сердцем.
Я как будто услышала эти слова, сказанные его голосом. Это было так похоже на него: прийти, как всегда, на помощь в трудную минуту – поддержать, помочь, успокоить, утешить… И мне стало легче.
Все эти дни я чувствовала лютую тоску по Давиду – она всегда накатывала по вечерам, когда отпускали привычные дела и заботы. Ведь даже когда он был болен – можно было взять за руку, прижаться, обнять, поговорить. Ночью просыпаюсь – не слышу его дыхания, к которому всегда чутко прислушивалась. Или, наоборот, слышу явственно его шаги... Нет больше моего защитника, друга, моего старого ребёночка. И потом, когда болел, было тяжело, но было о ком заботиться, кого спасать и радовать, был смысл жизни, оправдание её. Это лучше, чем полная пустота и неизбывное чувство вины, что недостаточно сделала, недостаточно уделяла внимания. Словом, это не объяснить, и может понять только тот, кто пережил.
всё, что бы ты сказать мне мог,
что запеклось в души комок
до слёз из глаз,
и делать вид, что смерти нет,
что от неё пропал и след
и впереди так много лет
ещё у нас…
Я на балконе под листвой
высокий пестую настрой
и ощущаю мир как свой,
что сберегу.
Я затерялась меж людьми,
как много у меня любви,
а у кого-то нет – возьми
хотя б строку.
И вот – эти ночные разноцветные шарики… Три розовых и два белых. Это так было похоже на Давида – он любил дарить праздники, сюрпризы. Он хотел меня утешить, сказать, что он здесь, рядом, что любит. Вот так я мгновенно "прочла" это знак. И заснула счастливая.
Наутро написала подруге в Судак об этом и по ответу почувствовала, что она не очень мне поверила про шарики: "мне такого видеть никогда не приходилось". Тогда я побежала и сфотографировала их. И как только успела! На другой день утром вышла – шариков уже нет. Потом смотрю – они лежат в траве, под акацией, прямо аккурат под моим балконом. Это было странно – был ветер, шарики рвались в мою сторону и, сорвавшись, должны были по всему улететь куда-то в сторону, а не упасть геометрически точно под мой балкон. Пересчитала снова – их ровно пять. Нечётное число. Жизнь. Он хочет мне передать, чтобы я жила. И радовалась.
Конечно, когда я включаю голову, то понимаю, что он не мог – мёртвый, из гроба, но... всем существом своим, сердцем, печёнкой ощущала его присутствие и вмешательство в мою жизнь. Неужели я сумасшедшая, и это всего лишь совпадение? Если подумать головой, то так и есть. Ну в самом деле, как он мог – оттуда… Но не хочется думать. Я чувствую, что это от него, и всё. В конце концов, что мы знаем обо всём этом?..
Что мы знаем о мёртвых, насколько они там мертвы?
И к разгадке порою бываю настолько близка я,
что от тяжести этой быть хочется ниже травы.
Ветер, пепел и дым невозможно измерить и взвесить.
Ты во всём, что вокруг, растворившись в струе бытия...
Я тебя вспоминаю на дню раз, наверное, десять.
Ты мой ангел-хранитель, любимый, и друг, и судья.
Я стою у окна. Надо мною дамоклово небо.
С неба звёзд не хватая, их свет бесконечный ловлю.
Пусть кому-то покажется это смешно и нелепо,
но тебя я по-прежнему словно живого люблю.
По привычке подарок тебе выбираю в витрине,
вижу, как ты в быту мне незримо стремишься помочь.
И поэма моя без конца, словно в пику Марине,
никогда не закончится тысяча первая ночь.
Я твоя Галатея, Ассоль, Суламифь, Ярославна,
Маргарита твоя, и бегущая вслед по волнам...
Я не знала, что всё это станет в судьбе моей главным.
Но стихам всё известно давно, что неведомо нам.
Но! это ещё не всё!!! всё это ещё можно было бы принять за совпадения, наложившиеся на мою экзальтированность и внутреннюю потребность выдать желаемое за действительное.
Но то, что произошло потом…
Наутро – это было 1 октября – шариков уже не было нигде – я включаю комп и нахожу там письмо от неизвестной мне женщины. Привожу Вам его полностью со всеми ссылками:
«Наталия, здравствуйте!
Вот уже несколько дней вынашиваю мысль написать Вам, то открывала форму сообщения в ЖЖ, то закрывала. Думала, как Вы воспримете слова незнакомого человека, не сочтёте ли наглостью, вторжением в своё личное, больное. А потом отбросила все мысли и доверилась своему сердцу, а сердце очень хочет согреть Вас, обнять с любовью и сказать: "Милая Наташа, смерти нет, есть уход-переход, никто в этом мире не задерживается навечно. Рождение и смерть – это суть одного и того же".
Уже несколько месяцев я Ваша поклонница, читаю Ваши стихи, эссе о поэтах, и столько тихой радости и счастья мне приносит это чтение, что мне хочется хотя бы в какой-то мере отплатить Вам. Почитайте, пожалуйста, по этим ссылкам сказки. Да, это сказки, но они о том, как устроен мир на самом деле, кто мы, куда мы идём, законы мироздания. (К сожалению, сейчас эти ссылки, кроме последней, уже недействующие – Н.К.)) И если они затронут что-то в Вашей Душе, то прочтите вот эту книгу.
Надеюсь и верю, что в Вашей Душе воцарятся не страдания и боль, а светлая лёгкая печаль и грусть, но даже и они развеются как лёгкие облака.
С любовью и благодарностью, Виктория».
Я нажала на первую попавшуюся ссылку, а там – на первую попавшуюся сказку – так иногда гадают на строчках, выбранных наугад по книге, и мне выпала сказка-притча под названием «Дверь». Начала читать – и ... аж вздрогнула от мистического совпадения: там тоже шла речь о воздушных шариках, и именно в том ключе, что и у меня! Ну неужели это тоже случайность?! Ведь эта Виктория писала о том, о чём я неотступно думала все эти дни! И как бы подсказала мне выход этой сказкой. Да и всем своим творчеством.
Нет, так не бывает, – подумала я, цепляясь за остатки здравого смысла. Совпадение…
Но и это ещё не всё! В третье совпадение никто уже, конечно, не поверит – перебор, но я всё-таки о нём расскажу, потому что это чистая правда.
Отойдя от компьютера, я включила в другой комнате телевизор. Шёл документальный научно-популярный фильм о душе, не помню уже названия. Он шёл не в первый раз, я его видела раньше и уже хотела переключить на другой канал, как вдруг замерла, потрясённая: на экране появился туннель и летевшая по нему связка воздушных шаров, символизировавшая человеческую душу. Их было ровно пять: три розовых и два белых.
Один и тот же знак мне был передан трижды! Это надо быть совсем уж тупым, чтобы не дошло.
Я снова написала обо всём этом подруге из Судака. И она мне ответила:
«Наташа, это потрясающе! Вы необыкновенная, и с Вами происходят необыкновенные вещи. Шарики, голос щегла, письмо загадочной женщины, притчи – словно не из саратовского рутинного бытия, а из андерсеновской сказки.
Я рада, что случился поворот к жизни. И явились знаки, недооценить которые невозможно. Теперь новый этап. Боль приутихла, душа и разум цепляются за жизнь. Любимый оттуда шлёт послание и хочет, чтобы его Наташа жила и радовалась.
И теперь всё будет благоприятствовать возрождению.
Обнимаю – Ваша Светлана.
evrica_taurica (Светлана Голикова), Судак, Крым, 04.10.18.»
Листья летят с высоты.
И кажется, это билеты
туда, где ты...
и вдруг оборвалась нить...
Не вышло, увы, как в сказке,
в один с тобой день свалить.
и светится по ночам
связавшее нас объятье,
как плач по твоим плечам.
такую же, как душа,
в волнах твоих глаз купая,
теплом твоих рук дыша.
запутавшись за карниз...
Как будто из смертной дали
последний твой мне сюрприз.
не сказанное в свой час.
Отчаянней, чем живого,
люблю я тебя сейчас.
Ты ушёл, но оставил мне тень твою возле,
отголоски тревожные скрипа полов...
На мне словно загар – нестираемый отсвет
твоих ласковых взглядов, объятий и слов.
Я живу в ожиданье немого ответа,
что кофейная гуща таит и зола.
Никогда не забуду, как ты с того света
разноцветные шарики мне посылал.
Когда вышла сомнамбулой полночью душной
и с балкона всё бездной манило вокруг –
связка шариков розово-белых воздушных
мне слетела с нездешних спасительных рук.
И тогда мне одной было внятно, откуда,
трепеща надо мною – ну вот же, лови! –
это розово-белое лёгкое чудо
прилетело напомнить о вечной любви.
Это всё не конец, есть ещё послесловье,
детским жестом вселенной мне боль утоля.
Как и прежде я у твоего изголовья,
только вместо подушки пуховой – земля.
Тяжесть камня вдруг переплавляется в нежность,
сердце лёгкое тянет как волка в леса,
сквозь земную безгрешность, минуя нездешность,
под ладони твои и родные глаза.
У меня сегодня много дела...
У Ахматовой есть стихи:
У меня сегодня много дела:
надо память до конца убить,
надо, чтоб душа окаменела.
Надо снова научиться жить...
Сильные строки, понятно, почему она так сказала, но меня всегда коробила эта строчка: «память до конца убить». Я никогда не могла бы применить её к себе. Я не смогла бы убить свою память. Это самое дорогое, что осталось у меня. Это всё равно что убить свою душу, свою любовь. И я написала вот такие стихи, как бы в противовес ахматовским строчкам:
когда всё стало мёртвым на земле.
Что было кровным – сделалось бескровным,
что было всем – застыло на нуле.
Замолкли губы, что меня будили
горячим поцелуем поутру,
и глаз, что мы друг с друга не сводили,
огонь угас, как свечка на ветру.
Твои черты разглядываю в оба,
разглаживаю складочки на лбу…
Люблю тебя до гроба и за гробом,
любила бы тебя и там, в гробу.
Прощай, прощай! Я вечно помнить буду!
Не забывай меня и там, смотри!
Увы, я знаю, не бывает чуда,
но чудом были наши тридцать три.
Нет, не прощай! Любовь не охладела,
и Ариадны не прервётся нить.
А у меня сегодня много дела –
мне надо память о тебе хранить.
Давид был похоронен на Новом городском кладбище.
К сожалению, я не всех успела позвать попрощаться с ним. Прошу прощения у тех, кому не позвонила в тот день. Была в таком состоянии, что о многих просто не вспомнила. На всякий случай сообщаю его новые координаты: Новое городское, участок 42, могила № 80. Сначала там были только цветы. А через год я поставила ему памятник. Потом он будет и моим тоже. И тогда мы уже не расстанемся никогда.
жизнь всё равно прорвётся запятой,
ростком зелёным, тонким завиточком
под каменной кладбищенской плитой.
а значит без сомненья и на Том,
окрасит всё вокруг защитным цветом
и защитит от смерти как щитом.
Вспоминай меня, ненаглядный,
в неоглядном своём Нигде,
так мучительно непонятном –
ты на облаке ли? Звезде?
Скоро мой день рожденья. Розы
приносил ты… теперь без них.
Как он снегом пах и морозом,
твой каракулевый воротник.
Мне во сне в эту ночь приснилось,
как я в тот утыкалась мех.
О спасибо за эту милость,
я проснулась счастливей всех.
Недоступна для жалкой прозы,
я сквозь сон на тебя гляжу.
Я сама куплю себе розы,
на твой памятник положу.
Ты увидишь и улыбнёшься,
в снег укутанный, словно в мех.
И быть может, как я проснёшься
в ту минуту счастливей всех.
Отклики из Сети
Какой красивый, какой прекрасный Давид! Его имя так хорошо сочетается с его внешней красотой, с его внутренним миром. Сколько там доброты, деликатности, внимания к людям. Какое умение любить и дорожить любимыми людьми – женой, друзьями.
Мне кажется, с возрастом он стал еще красивее – так проявилась во внешнем его душа, его талант, его мудрость.
Наташа! Какое счастье быть верным другом, женой, собеседником, со-товарищем такого человека. Быть частью целого с ним. Вы были рядом на земле, в физическом мире. Теперь вы рядом душами. Вас невозможно разлучить.
Печальна разлука тем, что нельзя обнять. Но остальное все остается. И любовь, и беседы, и понимание, и помощь. Ведь ты это знаешь и чувствуешь. Вы вместе, вы рядом. А разлука – временна.
Еще раз убедилась, какая вы с Давидом чудесная пара! Одной крови, на одной волне, с одним дыханьем!
Замечательные воспоминания и замечательный портрет. Даже не Давида, а вас двоих, вашей неразделимости, вашего взаимопонимания, взаимопроникновения. Вашего единства и единения. Какое счастье найти свою половину, это значит – найти себя в мире, не потеряться, стать не частью целого, а просто целым. Так прожить дано немногим. Это избранность и ваш труд тоже.
Наташенька! Дорогая! Желаю твоей душе покоя и умиротворения. У Давида это уже есть. Ему проще. Но ведь этот крест – остаться – не случайно тебе дан. Твоя любовь
и память творят чудеса. И Давид для нас в твоих воспоминаниях – знакомый, удивительный и живой.
Татьяна Доморослая (frese), Новосибирск, 22.09.19.
Конечно же, встретимся – и вы, и мы. Как же жить без этого? Без этого никак нельзя.
Какие стихи! А какие фотографии, только сейчас увидела, как же красив Давид, особенно на фотографиях молодости и где он за столиком в кухне, а какая у него улыбка солнечная! Что Вы красавица, я давно видела, а вот сейчас увидела Давида будто в первый раз. Что не узнал, поплакала и вспомнила, что Толик тоже в конце не узнавал и всё спрашивал, как в бреду, люблю ли я его, а я только плакала. Наташенька, надо жить, будто мы с ними.
Очень тяжело читать, очень... Чудный снимок, где открыто окно и Давид смотрит с
улыбкой, просто волшебный, а ведь один из последних, почему-то хочется его
пересматривать... Что-то мистическое. Наташа, обнимаю Вас!
galankor (Галина Коршункова), Железногорск, 27.01.19.
Какая красивая любовь, как много счастья вы дали друг другу. Наталья, дорогая, сил Вам, и спасибо за пронзительные стихи...
Миясат Муслимова, Дагестан, 17.09.19.
На этом кладбище похоронен Сашин отец, на 39 участке. Теперь буду и Давида навещать... Светлая память...
Надежда Шаховская, Саратов, 26.09.19.
Наталья! Прочитано все и сердце сжималось... И все-таки – эти последние годы – Ваш подвиг во имя любви... Знаю, какие они были тяжелые... И как сейчас светло
и с печалью Вы о них говорите! Мое восхищение! А стихи чудесные! Хочу Вас обнять…
"Рыдает безмолвно слово, не сказанное в свой час..." И лучше не сказать…
Сколько таких слов рыдает в сердце...! Спасибо, Наталья!
Татьяна Угадова, Москва, 26.09.18.
Наташа, невозможно читать без слез… стихи, оплаченные жизнью, стихи, заклинающие небытие и его преодолевающие… это лучший памятник Любимому… и это сила, которая удержит Вас на высоте вашей любви.
Татьяна Дронова Саратов, 27.09.18.
Дорогая Наташа, изумительно… Когда-то, кажется, Карамзина написала в письме о смерти Пушкина: "Имели горькую сладость проститься...". Сил Вам, удивительный поэт!
Галина Алинина, Москва, 22.11.19.
Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы
