Жизнь как есть

Часть десятая

 

Тридцать лет и три года

 

Давид Аврутов

                                             

 

Нет большей муки, чем воспоминание в несчастье о счастливом времени.

                                                                                                   Данте Алигьери

 

Я продолжаю свою исповедь. Продолжаю с тобой прощаться. Мне хочется вспомнить, как у нас всё начиналось…

 

Первая встреча

 

 Тантал.

Я пришла к нему наниматься на работу. Принесла все свои похвальные грамоты. Давид поднял их на смех: уберите и никому не показывайте. Просмотрел тексты радиопередач. «Я Вас беру».
Но я обиделась за свои грамоты и в тот же день писала очередному объекту любви: «Представляешь, какой-то хмырь...»
Потом мы с ним подружились. Я ему показывала свои стихи, делилась переживаниями, доверяла секреты. У меня всегда была потребность в старшем умном собеседнике. А Давид относился ко мне чисто по-отечески. У него была дочь такая, как я.

В лаборатории каждые полчаса устраивался перекур. Все шли на чердак курить и точить лясы. А у нас с Давидом был свой «перекур». Мы говорили по душам.
Сотрудникам это не нравилось. Они не понимали, о чём можно столько говорить. Начинали подтрунивать, отпускать всякие шуточки.
И тут как раз грянул скандал с моим разоблачением стукача. Стукач задумал дьявольскую месть. Он пустил про нас с Давидом сплетню. Сплетня была очень конкретной, с подробными деталями, не дающими усомниться в её достоверности. Якобы он сам слышал наш разговор, из которого узнал, что я недавно сделала от Давида аборт. И даже говорил, когда и где.
Я была чиста, как кристалл. Я вообще не знала дорогу в это заведение. Когда мне это передали, у меня потемнело в глазах. Сослуживцы шушукались и зубоскалили. Я кидалась на них с кулаками: «Сволочи!» Мне говорили: «Пусть неправда. Но зачем вы подаёте повод?»
Давид попытался разобраться со стукачом «по-мужски», но тот ото всего открестился. А слух уже пошёл.

 

Любовь на фоне парткома

Меня вызвали на партком. Хотя я и была беспартийной. Но у нас зам. секретаря по идеологии была женщина, и наш начальник позвонил ей и попросил, чтобы она, как женщина, провела со мной воспитательную беседу. Я слышала, как он сказал по телефону: «Она нам разлагает коллектив».
Зам. по идеологии была не только женщиной, она была прежде всего женщиной, а потом уже идеологом. И ей было чисто по-женски всё интересно. Она придвинулась ко мне вплотную и доверительно спросила:

– Ну, ты расскажи, что там про меж вас было-то?

Я ответила:

–  У нас – ничего.
Потом подумала и добавила:

–  А хотите, я Вам расскажу про нашего начальника? Я всё про него знаю: с кем он был, где, когда. Рассказать?

У женщины-идеолога загорелись глаза. Про начальника её было даже интереснее.
–  А что такое?

И я начала пересказывать все сплетни, которые слышала про него в лаборатории. Чего не знала – дополнила из воображения. Получай, гад, той же монетой!

Идеолог ахала и всплёскивала руками:
–  Это ж надо, ещё судит других! А сам-то, сам-то!

В самый разгар «воспитательной беседы» в кабинет зашёл мой начальник. Я осеклась на полуфразе. Он круто развернулся и шагнул в кабинет секретаря парткома. По селектору туда же вызвали мою «воспитательшу». Я улизнула. Мои кости перемывали уже без меня.

Давид стал меня сторониться. Стукач уже успел стукнуть его жене. Мы с ним больше уже не разговаривали. Мне было горько и обидно. Ну почему из-за этих грязных людей мы должны лишать себя роскоши человеческого общения? Я не могла допустить, чтобы победа осталась за ними. Я написала Давиду письмо. О том, что мы не должны обращать на них внимания, что нам нечего стыдиться нашей дружбы, что мне плохо и сиротливо без наших разговоров.
В этот день я и ещё несколько девчонок сидели в пустом кабинете начальника (он куда-то уехал). Вошёл Давид и решительно попросил всех выйти. «Я должен поговорить с Наташей». Все переглянулись: «Во дают! Даже и не скрывают».
Давид закрыл дверь и стал говорить мне о том, что он, к сожалению, не свободен, что над ним довлеет долг... Я слушала и не верила своим ушам. Какой долг? Я ведь писала только о дружбе… И в этот момент я вдруг поняла, что он меня любит. И что я его люблю. Он говорил, что мы никогда не сможем быть вместе, а я счастливо улыбалась. Он меня любит! Всё остальное не имело никакого значения.
 

 

Всё началось у нас только через год. Уже все отсплетничали, успокоились и забыли. И только тогда начал разгораться костёр нашей любви.

 

***

До сих пор во мне болят
каждое словцо,
мученический твой взгляд,
бледное лицо.

Как уткнулась в то пальто,
боль в себе неся...
Мы тогда решили, что
вместе нам нельзя.

Телефонный автомат,
«Тыща мелочей»…
Дней тех, спрятанных в туман,
не было горчей.

Этой будкой заслонясь,
целовались мы…
Столько раз мне это, снясь,
выплывет из тьмы.

Воротник твой теребя,
не скрывала слёз.
И любила я тебя
от земли до звёзд.

 

***

Ты говорил, я сошла с картины
Эдуарда Мане.
И так звучало неотвратимо
это «иди ко мне».

Я приходила и это было
лучше, чем всё, что до.
Я тебя так высоко любила,
прямо до верхней до.

Столько было огня и пыла
той затяжной весной...
Боже, как всё давно это было,
словно и не со мной.

Помнят губы, зубы и дёсны
вкус поцелуев тех.
Словно вёрсты мелькали вёсны…
Та была лучше всех.

 

***

Когда ты выкраивал время для встреч,
мы даже минутку старались сберечь,
чтоб ею сполна насладиться.
Нам дом был за каждым углом и кустом,
цветы расцветали на месте пустом
и сердце взмывало как птица.

Я рада была и маршрутке любой,
и будке пустой телефонной с тобой,
и каждому прикосновенью.
Маячили звёзды, светились огни,
и в вечности где-то копились они,
прекрасные наши мгновенья.

Теперь, когда ты от меня далеко,
и нам повстречаться опять нелегко,
пусть прежний тот опыт поможет.
Найди хоть какую-то щёлочку, лаз,
и выкрои там хоть минутку для нас,
а Бог не заметит, быть может.

Пусть вечность свидание выделит нам.
Я счастлива буду и знакам, и снам,
и всем чудесам превращений.
И что б ни встречалось – деревья, цветы, –
мне сердце подскажет, что это был ты,
а смерти и впрямь вообще нет.

***

Мне кричали дети: снегурочка! –
лишь завидя белую шубку.
Я была влюблённая дурочка,
и влюблённая не на шутку.

Возвращаясь домой с бассейна я,
под прикрытием тех прогулок,
пристрастилась без опасения
в твой сворачивать переулок.

Ты ещё был повязан путами,
нерешительный и неловкий,
шёл навстречу за хлебом будто бы,
провожая до остановки.

До сих пор не убавил градуса
сохранённого мной запаса –
тот ворованный воздух радости,
драгоценные четверть часа.

Наша жизнь – одно дуновение…
Исключения всё ж бывают.
Остановленные те мгновения
до сих пор мне жизнь продлевают.

И когда я иду той улицей,
кровь в виски опять ударяет, –
я кажусь себе той безумицей,
что невольно шаг ускоряет,

и лечу как на крыльях ветра я,
сердце глупое бьётся гулко,
будто ты в своей шляпе фетровой
вот-вот выйдешь из переулка.

 

Твои стихи

 

А ведь Давид тоже писал стихи. У него даже шуточная поэма есть, «Дон Жуан в ОКБ», о том, как любимец женщин из прошлых веков попадает в наши дни на наш завод, и каких женщин он там встречает. Поэма изобилует конкретными сатирическими деталями и узнаваемыми личностями, её читали в те годы, покатываясь со смеху, передавали из рук в руки. Но и сейчас, когда посвящённых в те реалии уже почти не осталось, её невозможно читать без улыбки.

 

Давид тоже писал стихи...

А ещё у него есть детская азбука в стихах, к сожалению, написанная лишь до середины, где каждая буква алфавита обозначена афористичным четверостишием о каком-нибудь зверьке на эту букву. Он написал её буквально за полчаса – просто чтобы показать, как надо писать, после нашего спора – издавать или нет предложенную нам азбуку известным местным поэтом, которая, на его взгляд, никак на печать не тянула.
А вот его вариант (заметьте, совершенно экспромтный, написанный лишь в качестве доказательства!)

 

 

А вот какой экспромт был им написан в ответ на стихи одной поэтессы, которая писала о моих книжках, различая их по цвету переплёта:

 

А вот эти стихи Давида ещё никто не видел. Он писал их только мне, тогда, в 80-х, в первые годы нашей любви.

 

 

Счастливый февраль

 

 Люблю...

 

Тогда, под Новый 1984 год, у нас произошло первое объяснение. Я помню эту встречу до мелочей, помню все твои слова и прикосновения, помню добрый свет твоих глаз.  

Ты пришёл ко мне с чемоданом в високосный год, в последний день зимы, 29 февраля.

 

 

Ты пришёл в последний день февральский.
Ты везде, где солнце, жизнь и свет.
И сейчас мне из отчизны райской
шлёшь свой утешительный привет.

Как судьба тебя б ни отпихнула, –
если распускаются цветы,
если ветром окна распахнуло –
это не иначе снова ты!

Шторы плотно я не закрываю,
чтобы проникали в дом с утра,
сонные кошмары прерывая,
солнечные лучики добра.

И балкона я не застекляю,
чтоб яснее видеть неба дно.
Ты идёшь, следов не оставляя,
мы с тобой сливаемся в одно…

 

 

Этот день 29 февраля мы праздновали раз в четыре года и смеялись, что этак до серебряной свадьбы не доживём. Дожили. 

 

На вечере в библиотеке.

 

 

Хотя как таковой свадьбы у нас не было. Расписались мы только спустя десять лет. Но отмечали не эту дату, а ту, первую, незаконную, високосную.

 

***
 
Сегодня день, когда мы расписались.
Мне он уж и не вспомнится никак.
Мы десять лет прожили всем на зависть
без этих охранительных бумаг.
 
Без этих охренительных устоев,
не впутывая букву и закон.
Одна любовь – без продыха, простоев,
и только жизнь поставлена на кон.
 
Я помню день, когда ко мне пришёл ты.
Была среда и високосный год.
Я помню твой ночной горячий шёпот,
и как тебе тушила антрекот,
 
я помню, как друг друга мы касались,
как пел нам в дикой роще соловей...
А этот день, когда мы расписались, –
его никак не помню, хоть убей.
 
В той жизни нашей было столько счастья,
в ней было столько неба и земли,
что записи, бумаги и печати
к ней ничего добавить не могли.

 

***

В сказке жила со счастливым концом
и любовалась любимым лицом.
Я – Маргарита, Сольвейг, Ассоль.
Пели ступеньки: до-ре-ми-фа-соль...

Мы разминулись с тобой в темноте.
Хоть мы всё те же, нас нету нигде.
Больше ступеньки уже не поют,
в доме часы словно колокол бьют.

Осень убила лето тепла.
Медленно Лета мимо текла...
Я Ярославна. Слышишь мой вой?
Как же мы славно жили с тобой.

 

 Грустно.

 

 

***

Мне снилось, что разгадан шифр,
с каким я дверь к тебе отверзну:
слова без букв, число без цифр –
и вход свободен в эту бездну.

Проснулась – всё его ищу,
ведь так к нему была близка я…
А я тебя не отпущу!
Да,  я тебя не отпускаю!

Подумала, что если вскрыть
мозги и сердце чем-то острым –
фонтаном бы метнулся вскрик,
ночные вылетели б монстры.

Жизнь со свету меня сживёт...
Как мне её тебе отдать бы?
А рана к свадьбе заживёт.
У нас же не было той свадьбы.

Стою у берега реки,
где небо манной осыпало...
Но нет единственной руки,
той, на которой засыпала.

Она зарыта в ров земной,
и на неё навален щебень.
Но я прорвусь к тебе весной
сквозь неразборчивую темень.

И будут улыбаться мне
цветы на земляной подушке,
когда тебе в той тишине
шепну я что-нибудь на ушко.

И грабли будут драить дол,
чтоб слой меж нами стал бы тоньше,
репьи цепляться за подол,
чтоб побыла с тобой подольше.

Плетусь у жизни на хвосте.
Кручу мистическое блюдце...
Я поняла, что ты везде.
И нужно только оглянуться.

 

***

Я люблю тебя так, что живым и не снилось.               
Ни по ком ещё так моё сердце не билось.
Как бы ты ни скрывался в обличьях иных,
мне ли черточек не угадать в них родных.

И мой ангел хранитель был изгнан из рая,
что коснуться позволил небесного края.
Я подслушала там неземные слова,
от которых кружится теперь голова.

Можно сто городов повидать и селений,
но в тебе всё останется без изменений.
А порою глядишь просто поверх голов –
и душе открывается царский улов.

Я столпом соляным проживу беспечально,
лишь бы в тесных объятий кольце обручальном,
лишь бы в чудном мгновенье, застывшем навек,
твоих нежных губами касаться мне век.

 

 

Отклики в Сети

 

Сейчас прочитала продолжение... Наташенька, 33 года вместе... Какое это счастье! Рядом...! Любимая с любимым...!!! У меня островки счастья... И за это благодарна Богу... Такого счастья не было ни у кого! Ваша любовь – изумруд в космической "Книге любви"! Это космический срок! 33 года... И весь его жизненный ресурс был с Вами! Он себя Вам вручил!

Татьяна Угадова, Москва, 19.09.19.

 

Как же замечательно! Прямо увидела вашу с Давидом остроумную жизнь, весёлую и сердечную, даже поулыбалась. А какие снимки все милые. Наташенька, хорошо, что вы нашли друг друга и сказочно прожили эти 30 лет и 3 года!

Снова прочитала с великим интересом и другим уже знанием после ухода Давида, как же вам обоим повезло в жизни, вы оба были великими просветителями и друзьями в самом хорошем смысле!

galankor (Галина Коршункова), Железногорск, 23.09.19.

 

Дорогая Наташенька, дочитала до конца Вашу работу, прониклась Вашей утратой и болью. Без слез такое читать нельзя. Потеря любимого человека – это страшно! 33 года вместе –  это большая жизнь, но Давид теперь навсегда в Вашей памяти, в Ваших стихах.

Вы проделали огромную работу, собрав свои воспоминания о совместной жизни. Мое предложение – издайте книгу о Давиде, я бы с удовольствием ее у Вас купила. Держитесь, Наташенька.

Берегите себя. Сил Вам и стойкости! Вы талантливы, и я уверена, что еще не раз буду читать Ваши новые стихи. Светлая память Вашему мужу...

С уважением, Дина.

Дина Лебедева, Петрозаводск, Карелия, 01.10.19.

 

Почему-то я так и думала, что Вы встречаете Новый год в одиночестве. И вообще много о Вас думала, несмотря на все изнурительные хлопоты, суету и, как всегда, испорченное в праздники настроение. Хотелось Вам написать, согреть... Но ведь даже комп у Вас не работал. Зато Вы, вероятно, могли сосредоточиться на главном, на подготовке к вечеру памяти Давида, на воспоминаниях о любви, которая выше и лучше нас, смертных, так как совершается на небесах. И только редких, исключительных людей посещает здесь на земле и даже длится во времени целых 30 лет и 3 года, как у Вас с Давидом.

Когда-то я сетовала, что принцы бывают только в сказках, а в реальной жизни чудес не бывает. Не бывает Грэев, которые своими руками творят чудеса, не бывает Ассолей, чьи мечты все-таки осуществляются. Когда-то мне сказали, что мечта Ассоли осуществилась лишь потому, что она, Ассоль, и есть сама поэзия. Представьте себе, что я и о Вас, Наташа, так думаю. Вы не просто великолепный поэт, автор изумительных эссе о других поэтах, Вы сами поэзия во плоти. Боже, какое счастье Вам писать. Обнимаю.

Ревекка Левитант, Бруклин, 24.01.19.

(Продолжение следует)