Жизнь как есть

 

 

 

Любовь без права и венца

 

Обычно это слово произносит женщина. Реже – мужчина. А у меня его тогда произносило всё вокруг – окна домов, лица улиц, морды троллейбусов, крики ворон, голоса прохожих, клаксоны машин, всё говорило, намекало, кричало: "Да! Да! Да!!!" А первыми эти слова сказали твои глаза. Губы говорили "нет", но глаза говорили совсем другое. И я ИМ поверила.

Мы ехали в машине. Там ты мне сказал, что ничего быть не может. У меня замёрзли руки, и я попросила тебя их погреть. Ты гладил мои руки, сначала дружески и утешающе, а потом – я почувствовала эту неуловимую перемену – как-то иначе. Я боялась поверить своему чутью. Боялась почувствовать себя счастливой.   

Когда-то Мандельштам сказал своей молодой жене: "А кто тебе сказал, что ты должна быть счастлива?" Он осадил её, запретил быть счастливой. Но разве это запретишь? Я вдыхала всей грудью морозный воздух. Ворованный воздух нашей встречи. А потом прозвучало это "да". Ты его не произносил, оно висело в воздухе, дрожало хрустальной сосулечной каплей, которая вот-вот должна была сорваться. Я это первой почувствовала. И со вздохом облегчения, с сознанием великой внутренней правоты обняла тебя за плечи. Всё уже было сказано за нас.

 

 

И всё-таки они были сказаны – слова, тёплые, солёные от слёз, вышептанные, выстраданные, его слова, которые я и на том свете не забуду.

 

– Ромашка моя, подсолнушек... Дорогой мой человечек. Ты – моя последняя любовь.
– Это правда?!
– Да! Ну что у меня за жизнь? Заботы, болезни. И только ты – самое светлое... светлячок мой. Ясочка моя, ясноглазик, ты вся светишься, как на ладони. Ты вся отдаёшься... Я по натуре такой, что должен тоже весь отдаваться. А я этого не могу...
Хрусталик... Таких не бывает. Чудик ты! Дурашка. Золотиночка моя. Не плачь больше, слышишь! Я же рядом. Я никуда не денусь. Я всегда рядом. Ну что мне с тобой делать, Наташка! Дюймовочка моя... Ты сама не знаешь, как ты мне дорога. Ты у меня единственная, согревающая, тёплая... Я тебя буду, как доченьку, беречь. Растворяешься весь в твоей нежности...

 

Я люблю тебя всею своей подноготной,
всей своей наготой беззащитной, щекотной,
всем дрожанием губ и пожарищем щёк,
всем сиротством горючих ночей пустотелых,
всем немотством речей в своих снах оголтелых,
как сто тысяч сестёр не любили ещё.

Я люблю тебя... Дай мне продлить это слово,
словно чистый глоток ключевой, родниковый,
удержать в языке, как старинную ять...
Вопреки аксиомам извечных понятий,
средь холодных распятий, голодных объятий
необъятное снова пытаюсь объять.

  

Так в мою жизнь вошло счастье.

 

 

Многие советуют: надо отпустить боль-тоску, и тогда станет легче, и мне, и его душе. Но я не хочу его никуда отпускать от себя. С чем я тогда останусь? Это лучшее, что было в моей жизни. Нет, я напротив, стараюсь жить так, как будто он по-прежнему здесь, со мной, рядом. Слишком сильная связь, чтобы она прервалась со смертью.
Я вспоминаю, как мы были с ним счастливы. Ещё до того, как началась наша бурная деятельность в конце 80-х, а мы с Давидом вместе были с начала 80-х, и тогда мы просто жили, работали на «Тантале», в лес ходили – он у нас в получасе ходьбы – только подняться на гору на Стрелке, весной за ландышами, летом за грибами, зимой на лыжах, встречались с друзьями, гостей собирали. Летом отдыхали на турбазе «Монтажник» на Волге. Там было так хорошо: домики в лесу, лодка, острова… И была у нас тогда дача в Займище (у моих мамы с отчимом), где мы тоже иногда отдыхали. 

Вот здесь я в волжских волнах, плыву, оглядываясь на Давида, ещё молодая, счастливая, влюблённая, и мне хочется сказать, глядя на этот снимок: остановись, мгновенье!

 

На Волге.

А высшая точка этого счастья – наша поездка к морю, в Сочи, которую я запечатлела тогда в стихах:

 

 

Вот как читают эти стихи студентки театрального института, которых готовил Давид к презентации моей первой книги – по-моему, здорово.  

 

Твои рубашки

 

Перебираю твои рубашки: в этой ты встречал меня у моря, в этой был на моём последнем  творческом вечере, эта – твоя любимая, с красным ромбиком на белом фоне, я хотела одеть тебя в неё в гробу, – «смотрите, какая весёленькая»,  – «зачем ему туда весёленькая», – буркнул похоронщик и велел надеть «классику» – чёрный костюм с белой рубашкой… А я помню тебя весёлым… 

А это новогодняя, твоя любимая, с позолотой. Ты надевал её на все праздники. 

В этом доисторическом турецком свитере ты постоянно ходил дома в последнее время, никак не хотел сменить его на новые, современные, что тебе покупала.

А это последний мой подарок тебе на день рождения – рубашка в синюю клеточку...

Одели в строгий чёрный костюм и белую рубашку. Тапочки не вязались с этим торжественным видом. А я бы тебя переодела в любимую футболку и новые домашние брюки, чтобы ты и там чувствовал наше семейное  тепло.

Сижу над старым твоим бельём             
и выбросить не могу.
Тоска моя поросла быльём,
и я перед ней в долгу.

Твоя рубашка к телу близка
и ближе мне, чем своя.
Она как ласка и как тоска,
как маленькая семья.

Я дома вещи твои ношу,
когда не видит никто.
Тебя живого в душе ношу,
хоть это совсем не то.

 

***

Ревную к траве, что тебя обнимает,
и рву её, не терпя.
А дома стены, что не помогают,
рубашки твои без тебя.

Как в детстве, помнишь – иду искать я,
не спрятался – не виноват...
Ты спрятался может быть в том закате,
что алой зарёй чреват?

Ты маленький мальчик в земельном чреве,
быть может, родишься вновь,
прорвавшись сквозь неживое время,
услышав мою любовь?

В любой толпе я тебя узнаю,
почувствую на бегу,
по стуку сердца, знакомой фразе,
изгибу любимых губ.

Брожу сомнамбулою по свету,
повсюду ищу тебя,
любовью этой всегда согрета,
мой старец, юнец, дитя.

Но вернёмся туда, в незабвенные 80-е, когда мы были молоды, счастливы, здоровы...

 

 

Это была шведка в зелёную полоску, в которой ты встречал меня в Сочи. Она, к сожалению, не сохранилась. Ты поехал по путёвке в престижный санаторий, что тебе дали в профкоме, выбросив её (путёвку) там без сожаления, и снял нам отдельную комнату на набережной, утопающей в розах. А я приехала на другой день, сказав дома, что еду в командировку. Я впервые ехала к морю, впервые с мужчиной, не моим – документально, но таким кровно моим и нежно любимым!

 

Родство

 

Обычная схема отношений: сначала праздник любви, романтика первых свиданий, потом – серые будни семейной жизни. У нас было не так.

Праздник пришёл потом, когда мы пережили все трудности, сплетни и нервотрепки, преодолели все преграды и смогли, наконец, соединиться. Он слишком дорогой ценой нам достался – этот семейный покой, чтобы сетовать потом на какую-то его – неизбежную с годами – пресность и не ценить того, чего мы так долго были лишены. 
Самое мучительное было тогда – это невозможность уединения. Всюду глаза и уши, знакомые, знакомые знакомых, наушники и стукачи. Всем было до нас дело. Мы сбегали от них в лес, на кладбище, за город (“и ни один не видел гад, как я тебя целую”, – писал Б. Чичибабин), но всё равно находился какой-нибудь гад, который отравлял нам радость этих с трудом выкроенных минут встреч. Дошло даже до разбирательства на парткоме, где меня пытались – безуспешно – наставить на путь истинный. И вот – о счастье! – наша первая – нелегальная – поездка на юг, в Сочи.
Первое и главное чудо было для меня не море, к которому мы тотчас побежали, едва сошли с поезда, а то, что можно было наконец идти рядом, под руку, и даже в обнимку, не таясь, не озираясь и не шарахаясь от каждой тени. Я долго не могла к этому привыкнуть и каждый раз – когда мы шли вместе, прижимала к себе его руку как дорогой трофей, завоёванный в тяжёлом бою.

 

Неужели это мне одной!

Это было какое-то оголтелое, кромешное счастье…

 

У смерти жизни прошлой
отстаиваю пядь.
И как бы понарошно
живу её опять.

Запрятанное имя
в сердечное дупло...
Мне холодно с живыми,
а вот с тобой тепло.

Живые прозябают,
а ты всегда парил,
и слов таких не знают,
что ты мне говорил.

И как мы плыли в море,
а ты меня смешил…
Я счастлива и в горе,
что ты на свете жил.

 

У нас всё было не так, как у всех, хотя внешне шло вроде бы по шаблонному, проторённому миллионами пути: отпуск, юг, курортный роман... Я не буду писать о счастье лунных ночей и утренних пробуждений, о морских купаньях и прогулках по парку, концертных вечерах в Летнем театре и ужинах в ресторанчике под открытым небом – все эти милые радости всем хорошо известны и представимы. Я расскажу о другом.
В первый наш ресторанный вечер я неосторожно выпила лишнего и с непривычки опьянела. Давид не столько довёл, сколько донёс меня до нашего жилья. Там меня стало рвать. Затуманенным взором в полубеспамятстве я видела, как он мыл за мной пол, вытирал мне лицо, укладывал, переодевал. Он делал это с такой нежностью, заботой, беспокойством за меня, с таким отсутствием малейшего намёка на брезгливость, будто не вытирал, а целовал, что я, как ни была пьяна, поняла, всей кожей почувствовала, под какой я надёжной и несокрушимой защитой.
Это было чувство безграничного доверия и покоя, похожее на то, с каким, лёжа на спине, бездумно и блаженно качаешься на тёплых ласковых волнах моря. Как это ни странно, но именно в этот миг мне открылось, что такое истинная любовь. И даже не любовь, а то, что я ставлю неизмеримо выше, что гораздо бесценнее для меня – Родство. 

 

 

Когда-то в детстве я написала стихотворение о родном городе, где были такие строчки:

 

Мне с тобою тепло, мне с тобою легко,
пусть другие зовут красотой, новизной,
но ведь слову «красивый» во веки веков
не сравниться по силе со словом «родной»!

 

Давид стал для меня таким родным городом, моим отечеством, тем, с чего начинается родина – все самые высокие слова и святые понятия не выше того, чем он для меня стал! И надо было напиться, чтобы понять это окончательно и навсегда!

 

Как я небеса ни просила,
но время моё истекло.
Спасибо, спасибо, спасибо...
Мне было с тобою тепло.

Сейчас, когда мир стал крамолой,
когда и родство – криминал,
так сладко мне словом аморе
украсить унылый финал.

Оно пахнет солнцем и морем
и прядью любимых волос,
немного разлукой и горем
и тем, что ещё не сбылось.

Я помню про мементо мори,
но жизнь на улыбке ловлю.
Аморе, аморе, аморе,
тебя я бессмертно люблю.

 

И ещё один момент запомнился мне из того благословенного месяца в Сочи. Наверное, самый счастливый в моей жизни. И опять было по принципу: не было бы счастья, да несчастье помогло. Я простудилась, заболела. Лежала, укутанная Давидом в тщательно подоткнутое одеяло и слушала, как он мне читал «Винни-Пуха». Я чувствовала себя родом из детства, только ещё более счастливого, чем моё. Я помню это как сейчас: уютный свет ночника, любимый голос, читающий мне о приключениях забавного медвежонка, мой весёлый хохот… Это был уже не курортный роман. Это была семья.

 

Срослись, как сломанные кости,
сроднились, намертво слились.
Вселенной временные гости,
мгновенье заклинаю: длись!..

 

Я не раз потом вспоминала этот день в Сочи, позже попавший в мои стихи:

 

Помню, в Сочи меня ты лечил:
я – с укутанным горлом до уха,
а у лампы уютной в ночи
ты читаешь мне вслух «Винни-Пуха».

Согревал на плите молоко,
охранял от напастей и бедствий...
Как мне было с тобою легко,
и тепло, и надёжно, как в детстве.

Я лежала, до колик смеясь.
Ты поил меня мёдом до пота.
Не роман, не случайная связь,
а очаг, доброта и забота.

Я впервые тогда поняла,
что родство и семья выше страсти.
И когда мгла за горло взяла –
как хотелось денёк тот украсть мне.

Мир – подарок, надёжный горшок,
хоть в нём нету давно уже мёда.
Пусть судьба нас сотрёт в порошок –
будет варево с пылу и с лёту.

«Что, уходите?», – спросит нас Бог,
как хозяин, скрывая усталость.
И ответишь, смешон и убог:
– а ещё разве что-то осталось?

Хм, пора гостю знать бы и честь,
не хорош наворачивать ложкой?..
Но коль в мире хоть что-нибудь есть –
я ещё задержусь на немножко.

 

 

Личное пространство

 

Тяга к уединению была присуща мне что называется с пелёнок. Мама рассказывала, что когда она брала меня на руки укачивать, я начинала кряхтеть, трепыхаться, всячески выражая своё недовольство. Она, не понимая, чего мне, собственно, нужно, в сердцах бросила на кровать. И я замолчала, успокоившись. Взяла на руки – та же история. Так я приучила её с детства оставлять меня в покое. Я лежала в своей колыбельке, никому не мешала и не терпела никакого вмешательства в мою личную младенческую жизнь.

Потом как-то Давид уловил мой кайф, когда я сидела с блокнотом, что-то бормотала и даже его не заметила. И он вдруг с какой-то обидой, разочарованием и внезапным прозрением сказал упавшим голосом: «Тебе никто не нужен...»

Это было не так, он был нужен мне, как воздух, который замечаешь, когда его начинает не хватать. А Давид всегда был рядом, его руки и душа всегда тянулись ко мне, а мне было нужно ещё какое-то личное пространство. Это было помимо воли, это было сильнее меня.

 

Давид ревновал меня к балкону, к стихам, которые я ему поначалу не показывала, закрывая ладошкой. Он был весь открыт мне и хотел от меня того же. Боже, с какой охотой и радостью я бы сейчас отдала всё это своё грёбаное пространство за одно его объятие, за его тёплые руки и губы, за его горячие слова. Я их помню и часто повторяю себе с его интонацией, словно боясь забыть, потерять, утратить. Дороже этого у меня ничего сейчас нет. Но теперь, когда Давида уже давно нет со мной, меня спасает, держит на плаву это уединение с самой собой, со своими строчками, воспоминаниями, мечтами. И я не знаю, как бы я выжила, не будь у меня этого внутреннего мира, этого спасительного причала, этого домика улитки, этой брони, защищающей от ударов бытия.

 

 

Ты меня избаловал любовью

 

Ты меня избаловал любовью.

 

Сейчас меня утешает мысль, что у меня всё-таки было это – такая редкая, хрупкая драгоценность, как взаимная любовь. Сбылось то, о чём я так давно мечтала...

 

Как мы были счастливы! Обычно о счастливой любви стихи не пишут («все счастливые семьи счастливы одинаково») и сказки на свадьбах заканчиваются, а вот я писала, и никак не могла исчерпать эту тему.                                                                 

 

 

***

Мы сбегали с работы и совесть не мучила.
Мы бродили по лесу средь белых снегов.
Я влюбилась в тебя – вот так я отчебучила,
враз отбросив ровесников и женихов.

Всё сияло вокруг разноцветными стёклами...
Я была то ль провидицей, то ли слепой.
И казались какими-то тусклыми, блёклыми
все хорошие мальчики рядом с тобой.

Полюбила тебя без оглядки, без спроса я.
В первый раз моей жизни раскрылся бутон.
Засыпала в твоих поцелуях как в розах я,
и не важно мне было, что будет потом.

А потом было счастье всё по нарастающей,
нотой выше уж некуда было нам брать.
Столько лет пролетело, а я-то всё та ещё,
и люблю, как тогда, позабыв умирать.

Мне за счастье свой долг ещё долго выплачивать.
Как несла нас, лаская, морская волна...
Я тобою, мой вечный, баюканный плачами,
пусть неправильно, но так прекрасно больна.

 

***

Я раздирала себе сердце до крови,
считая счастье выдумкой и фейком,
и засыпала со щеками мокрыми
в обнимку с Грином, Моэмом и Цвейгом.

И все мои артерии бессонные
и на разрыв живущие аорты
натянуты как струны невесомые
в преддверии бессмертного аккорда.

А старый вяз, который нас укутывал,
и срубленный вандалами под корень,
вдруг вымахал неведомо откудова
в твоей ограде, обнимая горе.

И верится отныне только в доброе,
когда смотрю, как камень гладят ветки.
Мне кажутся они твоими рёбрами,
одно из них — моё в тебе навеки.

 

 

Отклики из Сети

 

 

Наташа, стихи... Одно лучше другого!

Лорина Дымова, Иерусалим, 19.10.19.

 

Замечательные стихи, выстраданные.

Люба Фельдшер, Кишинёв, 27.09.19.

 

Наташа, если б Вы только знали, как Вы отличаетесь от всех тех высокомерных дам от литературы, с которыми мне иногда тут приходится сталкиваться. Какая это благодать –  знать Вас! В Вас какой-то бесценный дар открытости, простоты, тепла. Спасибо Вам за это тысячу раз.

Ревекка Левитант, Бруклин, 08.07.19.

 

Елена Хмелевская, Калининград, 30.11.18.

 

(Продолжение следует)