Жизнь как есть

 

Часть шестая

Наши диалоги

 

                                                            И при смехе иногда болит сердце, и концом радости бывает печаль.
                                                                                                                          Царь Соломон

 

Все тридцать три года мы с Давидом не расставались. И на работе, и дома, и даже в больнице я у него бывала ежедневно. Мы понимали друг друга с полуслова.

 

Я споткнусь на каком-то слоге –
ты продолжишь за мною фразу.
Два медведя в одной берлоге,
мы совпали с тобой по фазам... –

 

писала я в одном из стихов. Наши беспрерывные диалоги, порой переходящие в творческие споры и бытовые стычки – ну куда же без этого – рождали новые литературные жанры: «смехотворинки», «разговорчики», «домашние перебранки». К моему удивлению, они имели большой успех в интернете – заняли 1 место на конкурсе юмористической миниатюры на портале «Планета писателя», и в конкурсе, объявленном Борисом Акуниным [Мин. юстиции РФ внесло его в реестр иноагентов 12 января 2-24 г.] в его блоге на самую смешную и дурацкую историю, случившуюся с тобой в жизни, из пятисот присланных историй именно моя была признана самой смешной и дурацкой. Хотя в этом никакой моей личной заслуги не было – эти смехотворинки рождались в процессе наших диалогов с Давидом. Сама жизнь их рождала...

Мне хочется сейчас привести вам некоторые из них.

 

 Смеюсь.

Смехотворинки

 

 Смеюсь.

 

"Зачем пишется юмористика? – недоумевал Мандельштам. – Ведь и так всё смешно". И часто смеялся "от иррационального комизма, переполняющего мир".
Эти заметки – из той же области. Они были порождены иррациональным комизмом нашей жизни. 

Тяжёлый вес

В одном моём стихотворении есть такие строчки: "Я – поэт нетяжёлого веса, но мне так тяжело". В конце творческого вечера одна слушательница попросила слова, желая высказать мнение о моих стихах. Она начала так: "Наталия Максимовна пишет, что она поэт нетяжёлого веса, но это неправда. У неё тяжёлый вес!"

С самыми добрыми побуждениями женщина наступила мне на больную мозоль.
Многие при этих словах невольно перевели взгляд на мою фигуру, которую я вот уже несколько лет безуспешно пыталась уменьшить. Давид хмыкнул. Вечером, обнимая меня, не преминул подпустить шпильку: "А поэт ты действительно весомый, это точно!"

Несравнимый поэт

По телефону звонит читательница, восхищается стихами.

– Вы хоть сами понимаете, какой Вы поэт? Вы хоть сами это понимаете?! – спрашивает она меня.
– Н-ну... (я в затруднении). Смотря с кем сравнивать...
– Да хоть с кем! Да с кем ни сравни! Ну назовите хоть кого! – горячится женщина.
"Кого бы назвать?" – плотоядно соображаю я. Глаза мысленно разбегаются.
– Назови Пастернака, – подсказывает Давид.

Не назвала. Совесть не позволила.

 

Портрет с мужем

 

Саратовский художник, ещё лет семь назад изъявивший желание написать мой портрет, после долгого отсутствия объявился на одной из лекций. Оказалось, что это желание в нём ещё не остыло. Я сказала об этом маме. Она всполошилась: 
– Ни в коем случае! Скажи ему: "я замужем"! Скажи: "меня можно рисовать только с мужем!"

 

Садистка Валерия

 
Я, любуясь на экране певицей Валерией, Давиду:

– Когда я на нее смотрю, мысленно клянусь с завтрашнего дня заниматься зарядкой, не есть сладкого, бегать, худеть… Такой мощный стимул у меня, глядя на нее, для всего этого появляется!

Давил, деловито:
– Завтра же куплю тебе видеокассету с ее концертом.

Я, осознав, чем мне это грозит:
– Ну, это уже садизм.

 

Семейный портрет в пеньюаре

 

 Я на балконе в пеньюаре.

 
Однажды утром я вышла за чем-то на балкон в пеньюаре. Давид подкрался с "Полароидом" и меня щёлкнул. Получилось неожиданно хорошо. Я загорелась дать именно это фото на свой сборник.
– Смотри, какая я здесь красивая. Поэзия в глазах, печать мысли... Я так никогда больше не получусь.
Давид возражал:
– Но ведь ты здесь в пеньюаре. Это неприлично.
– А может, это и к лучшему? Больше будут сборник раскупать.
– Мы же не "Анжелику" издаём, а стихи замужней женщины.

В конце концов было решено попросить в типографии отрезать фото по самую шею, чтобы пеньюара в книжке было не видно. Там обещали, но в последний момент забыли это сделать. Так я и осталась с пеньюаром. Утешало то, что современная мода летнего сезона была не слишком далека от нижнего белья.

Однажды я по секрету поделилась с подругой эротической тайной своего снимка. Она очень удивилась:
– Да что ты говоришь! А мы ещё спорили с сестрой, что это у тебя за любопытная кофточка. Я даже хотела заказать себе такую же.

Я вспомнила, как где-то читала, что наши войска, возвращаясь после победы в 1945-м, в числе прочих трофеев привозили из Берлина и разные немецкие тряпки, в том числе женские пеньюары. Многие наши женщины, никогда их в глаза не видевшие, решили, что это богатые вечерние туалеты, и появлялись в них в гостях, в ресторанах, в театрах.
Подумать только, что я спустя полвека чуть было не возродила эту моду!

 

Любимый афоризм

 

Смеюсь снова.

По саратовскому ТВ – интервью с депутатом Думчевым. Корреспондент спрашивает:

– Ваш любимый афоризм?

По глазам депутата он видит, что тот в затруднении, не понимает вопроса. Мягко поясняет:
– Ну, любимая пословица, поговорка, афоризм.

Думчев, воспрянув:
– Мой любимый афоризм – это быть честным, трудиться, любить свою Родину... (Видимо, спутал со словом "девиз"). Я, отхохотав, Давиду:

– Вот смеху будет, если его назначат министром культуры. (Была как раз вакансия). Давид:

– А ты думаешь, не такого, что ли, назначат?

 

Лечение кошкой

 

Утром по ТВ говорили о том, что глажение кошки снижает давление. Проводили эксперимент: три женщины гладили по 5 минут трёх кошек – у всех снизилось. Потом оказалось, что две из них гладили игрушечных кошек. Т.е. дело не в кошке, а в том, что человек в покое, совершает ритмичные движения, гладит что-то мягкое, шелковистое, не важно что. Результат тот же.

Я, уже было задумавшись о приобретении кошки для снижения Давидовой гипертонии, облегчённо вздохнула:
– Кошка не принципиальна. Можешь гладить, например, меня.

Давид:
–  Да у меня тогда наоборот, поднимется...

 

Эротические ножки

 

Мне позвонила знакомая журналистка:
– Ты не поверишь, но про тебя ещё один дурак написал.

Я возмутилась:
– Сколько можно трепать моё имя? Я уже не успеваю отвечать этим гадам.

Поводом к статье послужили мои стихи в коллективном сборнике, в частности, строки:

И всё смешалось: губы, руки, мысли...
Творец небесный шлёт свои дары.
Как грузно звёзды гроздьями нависли,
как грозно содрогаются миры... 

 

<--- Улыбка Давида.

Казалось бы, что такого? Нормальные эротические стихи.

Мой оппонент вспоминал "Полтаву": "Смешались в кучу кони, люди..." Иронизировал: "Смешались руки и, наверное, ноги..." Хотя о ногах у меня не было ни слова. А хоть бы и было! Странное дело, когда Пастернак пишет: "Скрещенье рук, скрещенье ног", – почему-то это никого не шокирует.

Давид говорит:
– "Смешались ноги" – это хорошая реклама для сборника. Пусть пишет. Сразу все побегут сборник покупать. "Смешались ноги" – это он хорошо придумал.

Вспомнился недавний разговор об Абраме Терце, «Прогулках с Пушкиным».

В частности, о его знаменитой фразе: «Пушкин на тонких эротических ножках вбежал в литературу», наделавшей в свое время столько шуму.
Паша Ш., задумчиво:
– У меня вот тоже тонкие эротические ножки. И что?..

Фаллическая тема

Мужу звонит старый друг И. Давид извиняется, что не может долго говорить:
– У меня тут утюг стоит.

И., задумчиво:
– Это хорошо… Что хоть утюг стоит. У меня вот уже ничего не стоит.

Вспомнилось выражение писателя В. Соловьева о Бродском, который в первые 2-3 года в США был одинок, неприкаян и «писал стоячим». Когда-то писали пресловутой кровью сердца. Потом Б. Поплавский в своем дневнике «расширил» диапазон писательских средств: «Пиши животно, салом, калом, спермой, самим мазаньем тела по жизни», – призывал он к новому виду искусства. (Попыталась представить себе подобное творение – бр-р-р!)

Еще цитата на ту же щекотливую тему. Давид сохранил вирши одного юного поклонника своей бывшей жены, который клялся ей в вечной любви, невзирая на отсутствие взаимности: «Но с этим я не примирюсь. Навек останусь я стоячим!» (в смысле стойким). «Это написано стоячим», – заметила я, когда Давид мне, давясь от смеха, их прочел.

Критик Михаил Золотоносов глубокомысленно заявил в одной из статей: «Мандельштам как поэт слишком фалличен…» А. Кушнер в книге «Волна и камень» над ним иронизирует: «Интересно, Пушкин тоже «фалличен» или не слишком? А Блок, Маяковский?»

 

Из цикла «Разговорчики»

 

 

Высший разум

По радио сообщают, что в Москве ураган и град с голубиное яйцо.
Я – Давиду:
– Высший разум хулиганит.

Давид, задумчиво:
– А Высший разум теряет разум?

Я, машинально:
–  Нет! Ведь у него, кроме разума, больше ничего нет...

Парфюмеры

Лаконичный диалог, который случайно подслушал Давид в книжном магазине.
Покупатель, озабоченно:
– У вас "Парфюмер" есть? – имея в виду роман Зюскинда.

Продавец-консультант, высокомерно:
– У нас не парфюмерия.

 

Счёт не в нашу пользу

 

Поставили счётчики воды. Их долго не хотели в ЖКО фиксировать, кормили завтраками, издевались в трубку. Удалось надавить через общество потребителей посредством угроз подать в суд и прокуратуру. Наконец после множества методических посещений и звонков счётчики зафиксировали, то есть признали за нами их правомочность. И тут выяснилось, что мы платим теперь за воду гораздо больше. Начались мелочные подсчёты, кто сколько потратил воды и взаимные упрёки в расточительстве драгоценной влаги.

Характерный диалог.

Я – Давиду, выходящему из ванны:

– Как помылся?

– Да рублей на сто!

Мы её проходили

На книжный склад забрёл покупатель с девушкой. Она филолог. Давид предложил ей мои стихи. Она, нехотя:

– Не, я стихи не очень...

Прочитала два-три.
– Пожалуй, куплю. От души написано.

Давид предложил второй сборник. Купила и его. Прочла мою фамилию на обложке.
– Ой, Кравченко. Я её знаю. Мы её проходили.

Давид:
– По-моему, Вы что-то путаете.
– Нет-нет, точно проходили. На современной поэзии.

Я мягко попеняла Давиду:
– Ну зачем ты разубеждаешь? Пусть.

 

Домашние экспромты

 

Я – Давиду (утром из ванны):

– Поскольку я в неглиже, ты на меня не гляже.

А это Давид – мне, тоже, выйдя из ванны:

– Тёр мочалкою ретиво,
Кипяток лил докрасна.
Я-то думал, это мыло.
Оказалось – седина!

А это снова я, после завтрака, над разбитой вдребезги тарелкой:

– Одной тарелкой меньше стало –
Одною песней больше будет.

 

И один в поле воин

Давид встречает знакомого. На его вопрос, где работает, отвечает, что у него своё издательство.

– И сколько человек?

– Один.

– Ну что ты преувеличиваешь!

 

Благодарность

 

Давиду – слушательница лекций – по телефону, когда он обзванивал их, приглашая на мой творческий вечер: «Спасибо Вам, что у Вас такая жена!»
Из записи в тетради отзывов. Пожилая женщина, восхищаясь моими стихами о любви, пишет: «Спасибо, что уважительно пишете о мужчинах».

 
Святость или талант?

 
Продавец книжного магазина Вадим говорит Давиду о своём неприятии Достоевского: играл в карты, пил.
Давид:

– Но среди талантов не бывает праведников.

– Да? – ехидно прищурился тот. – А Наталья Максимовна?

Это называется удар ниже пояса. Нет уж, пусть лучше сомневаются в моей святости, чем в таланте.

 

Из цикла «Домашние перебранки»

В коментах к одному из постов на ЖЖ несколько человек отметили  мои «остроумные "перебранки" и «забавные "перепалки" с мужем», выразив желание почитать об этом ещё. Я порылась в сусеках и извлекла на свет божий ещё несколько «перепалок», решив сделать это отдельным жанром своих заметок.

Интеллектуальная ругань

 

Скандалили с Давидом из-за моей неверной (якобы) трактовки Мандельштама. Я придерживалась линии Аверинцева, он – Гаспарова. Так кричали, что слышали соседи.
Знали бы, по какому интеллектуальному поводу так страшно ругаемся.

 

Особые приметы

 

Читаю в газете объявление: "Пропала девушка. Особые приметы: все зубы гнилые..." Какой ужас, думаю. Мало того, что человек погиб, так его ещё и позорят после смерти.

Я говорю Давиду:

– Если я когда-нибудь пропаду – только попробуй укажи какой-нибудь мой недостаток. Найдусь – убью. Пиши: "Пропала красавица". И чтоб никаких там "особых примет"!

 

Заветы Сократа

По телевизору рассказывают о Сократе, который призывал в своё время всех жениться: "Попадётся хорошая жена – будешь счастливым, плохая – станешь философом".                           
Я спрашиваю Давида:
– Ты счастливый или философ?

Давид, поразмыслив:
– Счастливый философ.

 

Не облако, а обло

 

Я, вспомнив С. Гандлевского («Это яблоко? Нет, это облако…»), спрашиваю Давида:
– Я для тебя кто – яблоко или облако?

(Перед этим кто-то из моих слушателей написал мне на брошюре с программой «Яблока»: «Вы не яблоко, а облако»).

– Ты не яблоко и не облако. Ты – обло.
– ?!
– «Чудище обло, стозевно и лаяй».

– Сам ты «лаяй»!

Тут Линда присоединяет к нашим голосам свой визгливый «лаяй», как бы заступившись за меня в этом наглом поклёпе.

 

Конец неотвратим

 

Давид, нервничая, что я не успею подготовиться к лекции, заставляет идти заниматься.

Я, отмахиваясь, говорю, что у меня всё просчитано, и я успею. Подняв вверх палец, назидательно цитирую:
– Но продуман распорядок действий!

Давид, вперив в меня указующий перст, парирует:
– И неотвратим конец пути!

 

Психиатрия

 

Учу текст передачи о Борисе Поплавском. Завтра запись на телевидении.
У этого поэта необычайно трудная лексика. Попробуйте, например, выговорить: "грандилоквентный" (что это – никому неведомо, ни в одном словаре я этого слова не нашла). Слово "эксгибиционист" я могу произнести лишь в три приёма. Это ещё хуже, чем "экзистенциализм" или "трансцендентный". А стихи! Я учу их в кухне, в ванной, по дороге в магазин. Уже разговариваю его стихами. Разогреваю Давиду обед со словами:

Готов обед мечтательных повес!
Как римляне, они вкушают, лёжа...

Провожая Давида на работу, простираю вслед ему руки:

Гамлет! Ты уезжаешь? Останься со мной! –
пела безумная девушка под луной.

– Ты, "безумная девушка", – говорит Давид и крутит пальцем у виска. – Я чувствую, дело кончится психиатрической больницей.

Я вспомнила, как в книге отзывов после одной из лекций обнаружила такую запись: "Лекции тов. Кравченко могут помочь при лечении психиатрических заболеваний. Врач-психиатр Б. С. Перепелов".

Давид меня потом неделю дразнил: "Твои лекции только в дурдоме читать". А меня осенила идея: а что, если на объявлениях в газете приписывать: "Лекции Кравченко помогают от..." и – перечислять длинный список всевозможных хворей, как это делают наши экстрасенсы. Да если ещё при этом добавить, что мои сборники чем-то таким заряжены... Это ж сумасшедшие деньги можно брать! 

Птичка птеродактиль

 

В представлении иных читателей истинные поэты – это непременно костлявые аскеты с тоскующим взглядом и чахоточным румянцем на впалых скулах. Я, увы, такой не была. Что было поводом наших неоднократных пикировок с Давидом. Придирчиво оглядев мою фигуру, он начинал:
– Тебе надо похудеть.
– Да я и так ничего не ем! Я ем, как птичка.
– Птички разные бывают. Птеродактиль, например.
– Да я ем одну лишь травку!
– Динозавры тоже травкой питались.
– Давид! – взрываюсь я. – Скажи честно, ты бы сам на себе женился?
– Ни за что! Что я, враг себе, что ли?
– То-то и оно.

Всё-таки он меня достал. Я решила начать бегать. В городе это было невозможно – увязывались собаки. Да и пыльно. Я утянула Давида в лес. Он шёл по тропинке, а я бежала вперёд. Потом – обратно, ему навстречу.
– Ну, как я бегу? Какой у меня стиль: трусца, рысца?

Давид пригляделся:

– У тебя – трясца.

 

Нет, бег был не для меня... 

 

Аборт книги

 
Я объявляю Давиду о том, что готовлю следующую книгу.
Для него это прозвучало, наверное, как в своё время – объявление Левитана о начале войны (он его ещё застал).
– Да ты что! – возмущается он. – Куда тебе ещё одну книгу! Мы же ещё ту не продали.
– Но пойми, – кричу я в ответ, – она же уже во мне, я не могу её не написать. Я беременна этой книгой!
– Сделаем аборт! – отрезал муж.

 

На носу очки, а в душе осень

 

Мне выписали очки.
Давид смотрит с интересом на мой новый облик.
– Непривычно... Вид такой умный.

 

Утро нового тысячелетия

Утро нового года, века, тысячелетия, оказалось к тому же ещё и началом недели — пришлось на понедельник. Сам бог велел начинать новую жизнь. Впрочем, я её и так начинаю каждое утро.
Давид в семь утра полез в ванну купаться. А я засела за свою книжку.
Через час в дверях нарисовался муж, обмотанный полотенцем.
– Наверное, по статистике я один начинаю так новое тысячелетие в первый день нового года.
– А так как я, ответила я ему, выглядывая из вороха черновиков, – наверное, и одного нет...

 

Собачьи поэты

Линда, пропадавшая где-то полдня, тявкнула за дверью, извещая о своем прибытии. Я впустила ее. Шумно дыша, псина бросилась к чашке с водой, долго и жадно пила. Потом брякнулась на свой коврик и «отрубилась». Спала она беспокойно, взвизгивая и постанывая во сне. Мы с Давидом с интересом наблюдали. Я:
– Где была, что с ней приключилось, кого видела во сне – мы об этом никогда не узнаем. А ведь ей, наверное, хочется рассказать, поделиться впечатлениями…

– Ничего ей не хочется, – сказал скептически настроенный Давид. – Она и разговаривать бы с нами не стала. У нее там свои дела, свой круг общения.
– Не скажи, – защищала я Линду, вернее, наше собачье-человечье родство душ. – И за что Бог так наказал собак? Ни пооткровенничать, ни поплакаться, ни мыслями поделиться… А ведь у них тоже, наверное, есть что сказать миру. Может, даже среди них свои поэты, философы есть… Только мы об этом не знаем.
– Еще среди собак поэтов недоставало! – в сердцах затронул муж больную тему. – Их среди людей-то – как собак нерезаных…

 

Суета сует

Давид решил читать Библию. Просил не тревожить.

– Давид, включи «Пока все дома».
Он, строго:
– Это суетная передача.

 

Неизбитое слово

По ТВ упоминается слово «орясина». Давид оценил его неизбитость.
– Надо будет его запомнить.
Я:
– И кому ты собираешься его говорить?
– Как кому? Тебе!
– Это мужское слово. Оно мне не подходит.

Долго спорим, какое оно — мужское или женское.

 

Готова более чем

 Зову Давида ужинать. Он:
– Картошка готова?

Я, открыв крышку, после паузы:
– Более чем. Сгорела.

 

За завтраком

 

Утром спрашиваю мужа:
– Ты что будешь есть: омлет, манную кашу или овсянку?

Давиду не нравится ничего из перечисленного.
– Это всё равно что выбор между Ельциным и Зюгановым.

– И Явлинским, – пытаюсь я ему напомнить о третьем компоненте.
– Явлинского я здесь не вижу, – отрезает он.

Мама, заглянув в морозильник, включается в нашу предвыборную аналогию:

– А пельмени? Пельмени – Явлинский!

За едой у меня созревает стих:

– Что ты будешь есть? – тебя спросила, –
кашу овсяную или манную?
Ты ответил: – Это равносильно
выбору меж Ельциным – Зюгановым.

 

Непредупредительная острота

 

Хмурое утро. Никак не можем с Давидом заставить себя встать. Я, по аналогии с "Покровскими воротами" ("на улице идет дождь, а у нас идет концерт"), говорю:

– На улице идет дождь, а у нас идет подъем. Давид, всполошившись:
– Как дождь?! – бежит к балкону.
Я:

– Да нет, это я острю.

Давид, с досадой:

– Предупреждай, что остришь!

 

На любителя или ценителя?

 

Я – самокритично – о своей ранней книге:

– Это книга на любителя. На большого любителя. На любителя меня.

Давид:

– Не говори так! Говори: "На тонкого ценителя."

 

В ресторане уже были

 

В честь 175-летия библиотеки нас пригласили в ресторан. Размышляем, идти ли. Давид, раздумчиво:

– Ну, в ресторане мы были…

– Когда это?

– А в китайском. Марина из Израиля приезжала, приглашала.
– Два года назад? Ну, ты как в том анекдоте: «Книга у меня уже есть».

 

На лаврах

 

 Давид:
– Иди, занимайся! Чем ты занимаешься?
Я – в эйфории от письма Кушнера:
– Я почиваю на лаврах!

 

Не пой, светик, постыдись!

 
Колем с Давидом орехи. Я колю и ем одновременно, он же только сосредоточенно колет, несмотря на неоднократные приглашения последовать моему примеру. «Знаешь, – вспоминаю я старинный обычай, – крепостных, собиравших ягоду, хозяева заставляли в это время петь, чтобы те её не ели. Ты был бы идеальный сборщик –  тебя даже заставлять петь было бы не надо».
– Если бы я запел, – заметил муж, – они бы сказали: «Нет, лучше уж ешь!»

 

Наше фото на книжной полке.

 

Как недавно, казалось, всё это было… Говорят, много смеяться — к слезам…

 

***

Непоправимо далёкий,
невыносимо родной...
Молча веду диалоги
с голосом в клетке грудной.

Я в добровольном застенке,
хоть не ношу паранджу,
и по портрету на стенке
нежно рукой провожу.

Я прижимаюсь щеками
к старым рубашкам в шкафу
и зашиваю стишками
то, что разлезлось по шву.

Что же потом с нами дальше?
Дальше одна тишина.
Но и в загробности даже
я тебе буду жена.

(Продолжение следует)