Рейтинг публикаций

Одинокий печальный урод посреди непостижимого действия - в сущности, портрет зрителя - обнаруживается на картинах больших мастеров весьма часто.

Его дед, бесстрашный николаевский солдат, во время Крымской войны возглавил дружину добровольцев и повел ее на защиту Севастополя. Сурового патриархального нрава отец, до конца дней своих терпеливо обучавший земледельцев агрономической науке, благоговейно относился к русским классикам, чьи сочинения собирал в шкафу с надписью: «Для многих книга – все равно, что хлеб». Эти заложенные в семье представления о чести, порядочности и благородстве Заболоцкий пронес через всю жизнь. Поэтому то, что он услышал в просторном кабинете следователя, показалось для него чудовищным. В чем же обвинялся поэт?

...надежда и ностальгия – два предельных состояния, раскрывающих наше истинное отношение к прошлому и к будущему, а тем самым, дающие более точное понимание того, что есть на самом деле.

Это поразительное сочетание в её стихах абсолютных и зримо фактурных реалий мира с прорывом в иные, неведанные и часто непонятные пространства, переводимые автором на незнакомый и новый поэтический язык, который кому-то наверняка покажется вызывающе непоэтическим. Читатель как будто в некой машине пространства и времени часто даже в пределах одного и того же стихотворения перемещается из глубин микромира в безмерность макромира, либо наоборот, из ледяного космоса макромира попадает в плотную ткань микромира. Столь же стремительно меняется и язык этих пространственных перемещений и переходов, язык, который можно определить блоковским оксюмороном как «жар холодных числ».

Спросите у Кия вы, \ поведает, не тая: \ там, по улицам Киева, \ тень блуждает моя.

Так и жили. Сидели на несчастной зассанной лавчонке, как утопающие в шлюпке, и не было их морю ни конца, ни края.

Сидора молча стояла у окна и наблюдала, как дети – с высоты почти крошечные – топают ногами по остекленевшим лужам, весело и с брызгами ломают тонкий лёд. Их крики, прежде раздражавшие, теперь – что было странно – не добирались до шестого этажа, все звуки стелились, как туман, на улице внизу. В квартире было тихо-тихо.

Ему встретились дети, они замерли, с одинаково бессмысленным выражением под выгоревшими ресницами. И пока он не скрылся из виду, их расплывчатые от размазанной грязи лица поворачивались за ним, как локаторы

не надо таланта, пусть будет просто хорошим

Мы побежали следом. Коридор изгибался, ветвился, и мы едва видели в прыгающем круге света, куда сворачивает Бог. Длинная, до пят ночная рубашка путалась у Него под ногами, и Богу приходилось на бегу по-женски придерживать одной рукой подол. По пути куда-то исчезли милиционеры, и скоро из преследователей остались только мы с Королевиным, который потерял простыню и теперь бежал, картинно работая руками и экономя дыхание. Вдруг впереди открылась дверь, мы прибавили и ворвались вслед за Богом в ярко освещенную комнату. Там, на расставленных вдоль стен стульях, сидели наши - Петрович, электрик Женя, зять, оба милиционера и пожилой доцент Егор Данилович. Когда вошел Бог, милиционеры встали и, взяв Его за руки, выстрелили Ему из пистолета в живот. У Него потекла кровь, и Он упал. Мы немного постояли около Него, а потом Бог умер, и мы пошли по домам.

Мне снится, а может, не снится – \ летая над жёлтой рекой, \ влетают прекрасные птицы \ в мой терем, в мой красный покой, \\ садятся ко мне на колени, \ на плечи, на крылья ко мне, \ и нежную патоку лени \ на медленном варят огне. \\ С чего же они замолчали \ и перья вдруг стали бледней? \ Что им привезли англичане? \ Что слышат они с кораблей?

Хорошие он стихи писал или плохие – не знал никто. Сам Клим после написания очередного стихотворения считал, что сотворил нечто гениальное, выходящее за рамки человеческого понимания, шедевр. Через день, перечитав, он был уверен, что написал некий претенциозный рифмованный бред. Ещё через день Клим находил, что вообще не умеет писать стихи, и тетрадные листы исписанные красивым каллиграфическим почерком превращались в пепел.