Рейтинг публикаций

Затхей был большая голова. С его нажитыми капиталами и сотнями гектар лозы, от городка до самого моря, это надо же было так приглянуться новой власти, чтобы выдвинула она его в Почётные Консультанты по виноградарству! Из подхалимов, угодников он точно не был – и кто знает, что творилось в нём, когда со многим из нажитого пришлось, скрежеща зубами, расстаться. Кто он точно был, так это настоящий хозяин, не чета моему деду. Слыхал я от свидетелей той поры, как осенью в уборочную пору каждое утро запрягал он в бричку своего Орлика и объезжал владения – следил за рабочими, чтоб не осталось даже единой ягодки ни на кустах, ни на земле. «А приехавши в город и отдохнувши, – прибавляли свидетели, многозначительно щурясь, – ходил он в гости кое к кому...

«Этот год проходит для меня под знаком Натальи Максимовны Кравченко. С 1995 года Вы, оказывается, проводите здесь свои вечера, а я ничего не знал! Никто не сказал мне об этом. Я все уши прожужжал всем про Ваши вечера. Еду на них из совхоза ЦДК, с Зоналки, на двух транспортах. Но для меня это не препятствие. В маршрутке читаю Ваши стихи, и один раз даже проехал свою остановку. Все смеялись. (...)"

...Заявляю официально: если я ещё раз услышу от кого-нибудь фразу о том, что читаю «скабрезные» лекции и перемываю поэтам «грязное бельё» (так они именуют любовную лирику и слова о сильных страстях и высоких чувствах)... – я подаю в суд. Статью за клевету и за действия, порочащие профессиональную и деловую репутацию, ещё никто не отменял. Я никому не позволю пачкать грязью своё дело, которому я отдаю всю себя. И никакие лжесвидетели им не помогут...

"...саратовцы к ссыльным относились с опаской и без симпатий. Они заняты были чем-то другим – не политикой и уж во всяком случае не литературой. Чем же? Я не улавливала. "День да ночь – сутки прочь". Ходили они "на службу", "зарплата", а не работа; дома они о службе почти не поминали, дома жили какою-то странною смесью церковных и советских праздников; "перед праздниками", "после праздников"; да еще истово "справляли" именины и дни рожденья... Я же с детства привыкла, что кругом работают, работают страстно ("литература отпусков не дает", говорил отец); меня и братьев Корней Иванович сызмальства приучал работать..."

Вечерами этот фонарь освещает ветки, окрашивая их червонным золотом. Это такое счастье — дерево в окне, и вдвойне — если рядом ещё и фонарь. Особенно это красиво зимой, когда зелёные ветки в снегу серебрятся в фонарном свете.
А птички — голуби, синички, воробьи, сойки, которые облюбовали мой вяз и весело чирикают на нём по утрам… Я просыпаюсь и первое, что вижу — зелёные ветки, тянущиеся ко мне, как руки, облепленные воробушками. Всего этого меня хотела лишить стоящая внизу армия головорезов с пилами наизготовку.

От Нади сохранилась её фотография – с той поры, когда наш класс дежурил на Мемориале Славы. Моя зазнобушка медленно идёт по аллее с памятными плитами по бокам, золотыми надписями на них и цветами. На ней форменная курточка с блестящими пуговицами и комсомольским значком; на волосах беретик чуть набекрень; на ногах белые гольфы, чёрные лакированные туфельки и юбка того же цвета, значительно выше колен. Позади неё Вечный Огонь и обелиск, за ними парапет над высоким обрывом. А дальше видна тускло-серая плоскость, резко отделённая от светлого пространства вверху – это конечно лиман. Будто по сговору уместились тут и щемящее для меня человеческое, и такое же потустороннее.

Для большинства этот, с позволения сказать, зачёт был пустой формальностью. Но только не для моей особы. Надо сказать, что в группе меня не любили. До этого зачёта я об этом не подозревала. Жила себе тихо своей внутренней жизнью и никого не трогала. Как-то так получилось, что я ни с кем из этой группы близко не сошлась. Это ведь происходит обычно само собой, не подойдёшь ведь, не скажешь: «давай дружить».

...главное, что нужно знать про наше будущее. Как таковое оно для нас не только закрыто – оно для нас пусто, неважно и безразлично. А что тут подлинно ценно – это наше, у каждого порознь, представление будущего. Наши текущие и сколь угодно шаткие планы, наши обрывочные мечтания и наши кургузые понятия о том, чему должно бы некогда сбыться – хотя бы то было и курам на смех. Однако ж из этих смехотворностей и копится у каждого из нас та самая библейская вера, что может сдвинуть и горы. И таки мы сдвигаем горы верой своей – но только не современные нам, а те, что некогда украсят собой (в нашем уме) облик Земли. В этом ходе мысли мы абсолютно неопровержимы. А значит и в некоем смысле всесильны, и даже в чём-то равны небожителям.

Разочаровал их мой Рембо, представший им «в отрыве от исторического контекста». Да вот, представьте себе, гений на то и гений, что творит в большом отрыве от всех и вся, вырываясь из любого контекста, в том числе и исторического.

Теперь самую малость о второй моей отвлечённой проблеме. На ней, вместе с первой «Как может быть, что я там только что был?..» балансирует вся моя шаткая философская пирамида. Породило эту вторую не природное впечатление, а долго копимое недоумение: «Что же это по сути такое – вся окружающая нас предметность?» Ясное дело: мы знаем всю эту вещность, поскольку с ней выросли – и различать-прозывать её научились у взрослых. Но в давнее время люди что-то тут заподозрили и применили к этой пестроте умственную операцию под названием «вглядывание» или «вникание в сущность». Знаменитого Сократа результат сего акта обескуражил.

Помнится, А. П. Чехов называл такие неоправданно экзальтированные панегирики одним точным выражением: "Хмелеть от помоев".