Рейтинг публикаций

Перед тем как войти в учительскую завуч Сафронова, Житных и Ермакова звонко рассмеялись. Открыв дверь, они замерли в ужасе. Перед ними предстала необыкновенная, доселе невиданная картина. На письменном столе стоял стул, на котором в свою очередь балансировал Готов с привязанной к люстре петлей на шее. Очки учителя сползли к кончику носа, руки за спиной, на глазах проступили слезы

Нам продают нас! Уцененных, упрощённых, с разрешительным штампом «безвредно для употребления»... разрушительным штампом. Мы совершенно беспомощны в ИХ руках! Узнать бы – в ЧЬИХ.

Для своих неторопливых размышлений я выбрала предмет тривиальный, но небезопасный. В такие сферы уходят и не возвращаются, поэтому мне нужен спутник

Я не могу смотреть в книгу: \ от моего взгляда \ буквы на взлёте \ падают замертво в снег, \ обнажая безобразные гнёзда слов. \\ И тогда я пытаюсь услышать, читатель, \ как ты снимаешь с себя тело и душу \ и ту кожу, которая под ними \ и которую никто не видит, - \ даже ты сам, \ потому что она разделяет тебя \ на живое и мёртвое. \\ И я слышу \ шорох твоих лучей, \ оживляющий эти строки.

...он жил, жил, боясь, что жизнь пройдет, а жизнь проходила. Но она, она была, как змея, эта жизнь. Она смотрела ему в глаза, он застывал и продолжал ждать, когда же что-то состоится, а ничего не происходило, ничего не собиралось происходить, и так шли годы. Год за годом.

...женщин за рулем называли всадницами без головы, инспекторов ДПС – Фуражкиными, мелкие ДТП – коцками, крупные ДТП – мясным салатом, плохие дороги – обгаженными, хорошие дороги – взлетками, начальство – Соломонами, проституток – бабоньками, тонированные автомобили – сварщиками, старые автомобили – крошевом, быстрые автомобили – завистью, медленные автомобили – печалью, водителей немецких автомобилей – фюрерами, водителей японских автомобилей – узкоглазыми, водителей грузовиков – засонями.

Кино можно рассматривать с помощью двойного прочтения: собственно кинематографического – с анализом самого фильма, его элементов, частей, слагающих структуру и не-кинематографического – с привлечением психоаналитического, философского, герменевтического, политического, детского, марксистского, конспирологического, поэтического и ещё множества дискурсов...

Ах, эта проклятая антиномия человеческой экзистенции!

Мелькают за окном и за плечом конвоира кусочки вольной жизни.

(...) человек может быть понят, да просто замечен, только в момент падения, или подъема. На самом деле, как видим, движение есть совершенно необходимое условие и падения, и подъема. И у Толстого этот подъем, это движение в сторону от черной дыры происходит, потому что его герои понимают: падение не может быть бесконечным. В этом и есть, на мой взгляд, главное, и очень ведущее в сторону <реализма>, отличие на самом деле Толстого от на самом деле Достоевского, герои которого могут падать в пропасть до бесконечности. У Толстого смерть сильнее! Он чувствует ее острей, а Достоевский привык, притерся. Его расстреливали, в конце концов, уже. Его на каторге убивали. И он столько раз умирал за рулеточным столом!

Ничто не исчезает бесследно. И тишина мира звучит жизнью, отстаивается голосами. В естестве своем мы все – единое вещество. Оно мало в количестве, но неисчислимо во времени. Истина непогрешима: сущее непреложно; из мира нет выхода, из него нельзя выпасть.

Мама сдавала сессию и – родила меня – практически одновременно. Вышла к финишной прямой, держа меня в вытянутой вверх руке, как факел горящий, как кубок за героизм...Одеяльцем мне был ее диплом...А что, девочка умная, обаятельная, упрямая – ну что там такого, подумаешь – экзамен сдать да ребенка родить.. а все же – героизм. Из маменькиных дочек – в мамочки. Сама еще девочка, а гляди-ка, в руках – розовый кулек. И оглядывается вокруг гордо– апрель, капель, желтая коляска... кажется, что все ее слушаются, она – королева