Рейтинг публикаций

Главное - не бояться слова дискурс...

…я люблю Россию уже очень давно, с пятнадцатилетнего возраста, а точнее, с того самого момента, когда за три дня и три ночи, не отрываясь, прочел «Войну и мир».

Седьмая - единственная симфония Шостаковича, в которой невозможно отрешиться от <литературной> основы, от социального пафоса, навязанного извне: марш захватчиков был и остаётся одной из самых сюжетно внятных, визуально конкретных картин в истории мировой музыки. Когда неопределённость отступает, выдавая чётко очерченный контур рассказа.

Лёгкий опереточный снег присыпал Марии Игоревне нервные окончания.

...маргинальные книги сегодня не выпускает только ленивый. Есть даже целое издательство (сами знаете какое), в названии которого весьма чётко прописана цель - всегда оставаться на обочине. Но, несмотря на это благородное стремление, тиражи изданий "Ad marginem", особенно в последнее время, всё чаще и чаще взлетают на недосягаемую для других издательств высоту.

В России его знают, в основном, как бойфренда Бьорк, между тем, во всем остальном мире Барни уже давно считается едва ли не художником ? 1. Мы как всегда отстаем, а жаль, потому что творчество Барни - какой-тот новый шаг в освоении привычного представления о современном искусстве. Лично мне он вернул веру в contemporary art, потому что работы его апеллируют не к разуму, но чувству.

Голливуд, конечно, помогает нам в насаждении зон цивилизованного быта, но всю остальную свою жизнь мы должны отстраивать сами - в том числе и с помощью вменяемой литературы, держа в голове лучшие образцы современных западных романов. Как в своё время это делал Пушкин, вышивавший свои сюжеты на полях Вальтера Скотта и Ричардсона.

Слово как фантазм и знак фантазма, слово как то, что уводит от реальности и приводит персонажа к сердцевине собственного существования. Сердцевина эта всегда асоциальна, безмолвна и практически безъязыка.

Речь должна идти о бесконечном кредите доверия, который открывается при чтении книги и который помогает обогатить ее текст дополнительностью неисчерпаемых смыслов. С.С. Хоружий: "Любой свежий читатель быстро осознавал, как много в "Улиссе" скрытого, не лежащего на поверхности, не учитываемого моноидейными трактовками. Роман изобиловал загадками всех видов и всех маштабов от крохотных до крупнейших."

Было трудно преодолеть наработанную в философии и загнавшую эту философию в тупик связку "сознание-осознание (самосознание, рефлексия), однако, как только это удалось сделать, передо мной открылось то, что стало недоступно академической философии...

Со стороны это, наверное, напоминало кадры из хроники времен блокады: закутанная в платок баба тащит в коробочке трупик своего младенца.

Это не комментарий к своей собственной статье пятилетней давности (зачем мне свою статью комментировать!), но объявление недели, декады, месячника метаметаэстетики. Странное образование, не школа и не направление, не содружество даже, рецидив модернистской поэтики в море безбрежном социалистического реализма, мощно прозвучавшее в 70-х и 80-х и, в един миг, пропавшее, когда основные делатели метамета или замолчали (как Еременко), или намеренно ушли в тень (Жданов, Парщиков). Иные, впрочем, представители метамета (Аристов) никогда особенно и не светились. Странная закономерность: вспыхнув и прогорев в поэзии, метареализм дал мощное развитие другим жанрам – прозе, эссеистике, художественной критике. Так, незаметно, будто бы исподволь, метамета подняло уровень моря современной литературе. Последний всплеск и цветение метаэстетики возник в середине 90-х, когда отдел искусства в газете «Сегодня», возглавляемый Борисом Кузьминским, строился по тем же самым сложно формулируемым принципами и правилам, которые принято приписывать именно метаметафорической эстетике. Попытаемся следовать им и мы – ограниченные во времени и пространстве – чтобы отдать должное первооткрывателям и подчеркнуть непреходящее значение, бла-бла-бла и всё такое. И последнее. Стихи, завершающие статью – мои, в них я попытался сделать реконструкцию метаметафорической эстетики, важнейшее свойство которой – демонстрация не предмета, но кругов, расходящихся от него ассоциаций. Нам показывают не комету, но хвост кометы. Именно поэтому первое четверостишье, в котором объект поименован и описан, отделяется от основного корпуса за-такт. Типа, можно не читать. Хотя, с другой стороны, «обнажение приёма» тоже вполне вписывается в свод метаметафорических правил. Спешите видеть.