Молчания
="bn.jpg" hspace=7>
|
“Бедная лилия, бедный колокольчик!
Вот стоят они, дети двух братьев,
стоят на одной дороге в горах,
молчит камень, молчит посох, но
молчание - не молчание, ни слова
не пропало, ни полслова, пауза
просто, пропуск, пробел, видишь,
все слоги стоят вокруг...”
Пауль Целан “Разговор в горах”
Ольге Седаковой
I.
Адольф Готтлиб |
самые совершенные стихи - оказываются в конечном счёте всего лишь набросками
или эскизами. Любой поэтических текст, поманив райскими кущами, бросал меня на
середине дороги, все более и более убеждая в его собственной недостаточности. Как
если на некую, в данном случае поэтическую, арматуру забыли нарастить плоть.
Исключением здесь оказывались, пожалуй, лишь те поэтические циклы, которые
последовательно развивали мотивы и вариации друг дружки, заполняя все
образующиеся попутно щели, замазывая дыры и сквозняки. Но так случалось
исключительно редко. Чаще всего, стихотворение давало набор каких-то импульсов,
заканчиваясь и истончаясь много раньше отмеренного ему (внутри меня) срока. Оно
не несло никакой ответственности за тех, кого невольно к себе приручило. И,
таким образом, оборачивалось черновиком чувств, черновиком, требующим
продолжения и дополнительной работы. На этот раз уже моей.
Через это я, кстати, многое понял
не только в поэзии, но и в прозе. Если смотреть с этой точки зрения, то понимаешь,
что проза, тоже ведь организованная ритмически особым образом, это те же стихи,
но стихи, помимо скелета, обладающие ещё и “виноградным мясом”, плотью,
избыточным весом. Проза не только более протяжённа (одно и то же движение души
в поэзии и прозе занимает совершенно различные по размеру участки суши), она
ещё и более сытна. Прозой можно перенасытиться и даже блевать. Стихов всегда
будет мало.
II.
Жан-Мишель Баския |
обязательное условие здесь-бытия стиха. Многочисленные лакуны и воздушные ямы,
поэтический воздух, возникающий при чтении, обнажает суть перехода произведения
- от автора, возводящего этажерку строк и строф из сугубо своих индивидуальных
ассоциаций к читателю, перестраивающему-перекраивающему существующее полотно в
своих читательских интересах. Какая-то, не самая, кстати, важная часть
семантического облака автора застревает между зубов слов и, таким образом,
пересекается-накладывается на семантические поля, структуируемые читателем.
Остальное, подавляющее большинство пространства, оказывается материализованными
опущенными звеньями, тем самым сквозящим холодным космосом, который и
фиксируется при недостаточности восприятия.
III.
При общем равенстве условий
решающим обстоятельством, побуждающим к написанию стихотворения, оказывается самоидентификация
пишущим себя как поэта. Ибо потребность писать, выразить себя в словах - одно,
а перманентное творческое усилье (горение), поддерживающее нарождающееся
творение на плаву, не дающее ему возможности утонуть-захлебнуться (и потому не
менее важное, чем первоначальный посыл-заряд) - совершенно другое. Ты либо
спичка, нервно вспыхивающая во тьме и тут же, на ветру, гаснущая, либо
генератор переменного тока, активно существующего буквально во всех участках
цепи, на всех стадиях процесса. После нескольких неосознанных опытов-импульсов
писания закономерно не может не прийти, не проявиться вопрос: “Уж не поэт ли
я?”
Как легко в самоупоении энергии
заблуждения решить и решиться обречь себя на сладкую каторгу зависимости от
языка. Помимо всего прочего, эта же самая капитуляция перед стихийностью решает
сочиняющему и чисто технические проблемы. В том числе - самую главную - “о чём
писать.” Ибо если ты поэт, то писать можно буквально о чём угодно. Ибо если ты
поэт, то помимо радостной возможности самовыражения (которой не важно, что до
тебя всё уже давно пропето), есть не менее почётная обязанность донести до мира
твою идею. Идея и есть та самая составляющая, что выводит единичные и
разрозненные порывы в прорывы структуры. Ну, а если назвался поэтом, значит, ты
обоснованно (тем самым отличаясь от всего остального пишущего и сочиняющего
человечества) претендуешь на очень чужое внимание. Если всё действительно так,
то интересно, а чем таким, собственно говоря, ты можешь меня, всех нас увлечь?
Итак, чем, спрашиваю я вас.
IV.
Существует иная крайность. Когда
тема выталкивает поэта из толщи языка наружу, на воздух. В стихию звучащей
речи. Поэт-патриот или поэт-мистик всегда знает что и как, его
путь неизбежен и прям как железнодорожные рельсы, на стыках которых рождаются
варьирующие набор одних и тех же тем и мотивов тексты. Всегда завидуешь легко
рифмующим злобу дня - есть во всем этом что-то подозрительное. Поскольку если
душа твоя столь отзывчива ко всему Другому, как же ты вообще до сих пор
жив остался? Но, что есть, то есть - однажды выбранная маска навсегда прирастает
к поэтическому лицу, не отодрать.
Прикинул тотчас я в уме,
Что я
укроюсь как затворник,
И что
стихами о зиме
Пополню
свой весенний сборник.
Пьер Алешинский |
тексте избыточный хоровод личных местоимений, наложенный Пастернаком на
обнажённость приёма, странную какую-то беззастенчивую, совершенно неуместную
откровенность, делает эти строки искусственными и весьма нарочитыми (сами по
себе они как бы не самостоятельны, но призваны иллюстрировать “немыслимую
простоту”, в которую “почти напоследок” впал поэт).
Поэтому всегда интереснее многостаночники,
поэты неожиданные и разнообразные, нетенденциозные (если таковые вообще
возможны). Разнообразные не в выборе тем, но в постоянном ускользании от
наработанного образа, в стремлении преодолеть сложившийся (прежде всего в
сознании самого пишущего) облик. Это как в живописи - Пикассо голубого периода,
розового, неоклассического, кубистского, гигантоманического etc. Причём
свершающаяся метаморфоза вовсе не обязана отражаться каким-то образом на
внешних, то есть формальных, то есть вторичных признаках. Но рост, изменение,
становление либо есть, либо его ничем не заменишь. Так тематический экстенсив
обрекает на медленное пересыхание поэтического моря...
V.
Синдром сороконожки.
Невозможность нового поэтического высказывания не из-за сказанности всего, о
чем только можно было сказать (пока дышу, пока жив, то, если не исихаст,
обречён на чувствование и, значит, говорение), но из-за сложности вычленить
саму сущность поэтической речи, само поэтическое вещество, никак и ничем
не ангажированное. Безусловно, что из себя, собой. Но, если какой-то путь уже пройден
и по коренным вопросам возможность высказаться уже была, как?! Снова повторять
то, что уже было? Варьировать привычные темы и вариации? Стихи ради стихов, о
зиме - в весенний сборник?
Может быть, новый шаг свершается,
имеет максимальную потенциальность, когда совпадают некие внутренние причины и
настройка “оптического аппарата”, приспособившегося к новому ракурсу дискурса?
VI.
Это сейчас изношенность
традиционных форм поэтического высказывания возникла во всём своем пугающем
безобразии (без-образ-ии). Но ведь когда-то и кто-то должен был первым пророчески
почувствовать. Высказать. Не этому ли предчувствию обязаны своей нынешней, центровой
просто-таки популярностью поэты, названные некогда М. Эпштейном “метареалистами”?
В особенности это касается первой тройки - И.Жданов, А. Парщиков, А.Ерёменко.
Связанные в плеяду как-то поверхностно и чуть ли не случайно, “не
эстетически даже, психически”
они теперь, помимо всего прочего, объединены и ещё одним свойством
онтологического порядка - упорным молчанием. Молчаливые поэты немой
эпохи, звучит, да?
Отдельные выступления-всхлипы не
в счёт. Взрыва больше не случается. Что-то действительно закончилось,
завершилось и нет никакой надежды на возвращение. Остаётся комментировать и
переиздавать, каждый раз заметно улучшая полиграфическое качество исполнения,
свои старые строки, переписывать несколько раз переписанное, заседать и ездить
по фестивалям, пить или не пить. Что сравнится ? Неожиданный протуберанец из
нескольких блестящих на лунном свете текстов, выданный Ждановым несколько лет
назад (публикации “Антологии” в “Сегодня” и в “Золотом векъ”); переезд
Парщикова из одной эмиграции в другую, который, выполнив многочисленные
светские обязательства, исчез из поля зрения, кажется, навсегда; холодные,
ледяные слитки шведских переводов И. Кутика, сколь головокружительные, столь и
рассудочные - даже прививка дичка русской рифмы, эта должно быть как водка,
впрыснутая в кровеносные системы северных текстов, не спасала от
воспоминания андерсоновского Кая, выкладывавшего из ледовых фигурок слово
“вечность”; да, я помню ещё выступление А. Ерёменко в чеховской библиотеке,
когда зал в едином порыве повторял знакомые строки (как на рок-концерте,
каком-нибудь), а сам король поэтов примерил подаренную ему вылепленную из
папье-маше маску: мол, молчи, скрывайся и таи
Да, уже не стихи даже, не добавление к сопромату, но медленно загустевающее на
наших глазах молоко тишины, именно так: на наших глазах.
VII.
Молчание, положенное в основу
творческой стратегии (ибо минимальное количество текстов сопутствовало поэтам
этого “круга” на протяжении всей их деятельности), в конечном счёте, и
наступило-победило.
Эта самая минимальная
репрезентация симпатично являлась мне проявлением поисков той самой ничем
незамутнённой поэтичности, ничем не детерминированного “поэтического вещества”.
Которое тем труднее добыть, чем существенней внешние, побудительные причины к
письму.
Но сначала было мерцание - мира и
текстов - как несовпадение самих себя со своими же границами, медленные, как
снежные хлопья в безветренную погоду, пульсации смысла. То растекающиеся вечным
хлебом, то, вдруг, сжимающиеся до одной сверхплотной строфы или строчки.
Но сначала был рывок и сильнейшее
опережение всего, что вокруг. Работая на опережение. Как рыбы,
выпрыгнувшие из воды в воздух. Как борцы, заступившие за кавычки ковра. Явление
через опережение. На фоне медленного, сливающегося в единое метатекстуальное
варево фона. Являя явно не синхронный эпохе написания стихов и текстов (вещей)
семантический синтаксис. Свойственный, скорее, постобвальному (информации,
страны, привычной жизни) нашему времени. Взгляд из спрессованного и всё более
и более ускоряющегося будущего. Странный случай обратной перспективы, рецидив
наоборот. Речь, звучащая как разница, на разнице этой выезжающая.
Но будущее однажды всё-таки
наступает. Мы меняемся. А они остаются неизменными. Не потому что мы хорошие, а
они плохие или напрочь теперь лишены (исписались) креативных способностей. Но
потому что приходится иметь дело не с живыми людьми, но с жёстко фиксированными
текстами. Конечно, тексты, однажды зацепившись за кожу, тоже меняются вслед за
нами. Однако, теперь, ведомые, они более не ведут. Но тянутся неизбежным
радиоактивным следом разреженного прошлого. Рецидив etc.
Роберт Мазервелл |
Нынче, на этом участке пути, они совпали с окружающей средой, растворились с
ней и более не выделяются, не выпирают, сосуществуя на равных с другими, не
менее Другими принципами организации организации. Кстати, всё это проявление
достаточно распространённого синдрома упрощения некогда сложных текстов, со
временем теряющих обороты собственной сложности. Такая же, приблизительно,
история произошла, скажем, с фильмами А. Тарковского, которые вывернулись
сейчас едва ли не прямолинейными, лобовыми построениями. Да и, впрочем,
подобное происходит с любыми текстами, почитаемыми в интеллектуальном
отрочестве.
VIII.
Молчание предпочитает тексту свои
мерцающие представления о нём. Оно мирволит такому его существованию, при
котором текста как такового как бы и нет. Есть лишь суповой набор “опорных
сигналов”, которые можно перегруппировывать каждый раз по новому. В этом как
раз и заключается главный секрет современного (?) искусства - создание не
законченных структур, но аттракционов чтения, существующих как игра, как набор
вариантов. Это, в свою очередь, кажется, весьма существенной характеристикой мета-реализма:
всё более и более возрастающее значение интенциональности. Э. Гуссерль “Интециональный
предмет - это и есть значение соответствующего психического акта, а сущность
интенции - то, что отличает образ восприятия от образа представления, не говоря
уже о сложной предметности эмоциональных актов. “Сущность интенции” - это
особый способ “заданности” предмета в том или ином интенциональном акте.”
Части интереснее и важнее целого.
Насыщенее. Суггестивнее. Золотая вязь, серебристая паутина интенциональности,
затемняет смысл, отодвигая “картинку” стиха на весьма отдалённое (так, что всё
сливается в единое марево) расстояние. Интенциональность, возведённая в
принцип: не важно, что на той или на другой стороне коммуникации. Важнее одна
только голая процессуальность, то есть то, что посредине. Так изображают
компьютерные сети, всемирный кокон интернета. Гуссерль в “Парижских докладах”:
“Истинно сущее, реальное или идеальное, имеет значение только как какой-то
особый коррелят моей собственной интенциональности, актуальной или намеченной в
качестве потенциальной.
Смотри, как пользуются этим ОНИ.
IX.
Адольф Готтлиб |
складывающий свои центонные по сути тексты из пластов самых разнообразных
пород. Они (цитаты) растягивают текст что Прокруст очередную жертву на своём
смертоносном ложе. Самый искренний и незащищённый, он так, таким образом
выстраивает целые системы защиты, латы или (если вспомнить метафору Мандельштама
о двухсотлетнем лесе русской поэзии) частокол. Манипуляции с цитатами, сами по
себе, уже достаточно опасны: извне привнесённое, даже если оно органично, как у
Ерёменко вписывается в структуру текста, тянет за собой звуки и запахи улицы,
холодное (если зимой) дыханье зимнего дня, жаркое (если летом) дыхание летней
ночи. Цитата - вид семантической рифмы: ибо она не только связывает разные
берега, но и акцентирует внимание на своих смысловых сгустках. Рифма - подвид
окончательной цитаты. Это эпоха промежуточного, между архаикой и
постиндустриальным завтра, периода. Либеральные демократии уже давно отказались
от атавизма рифмы, давно отжившего института, давно выработанного (сколько их
по земле по русской) карьера: сколь глубоко, столь и гулко. Пусто. Ерёменко
первым входит в воду (моду) постмодерна, растворяется в цитациях и обыгрывании
готовых блоков. Его стихо-творение истончается вместе с истончением точных
клаузул (то бишь, окончаний). Последние складки на поверхности - граффити в
книжке “Горизонтальная страна” издателя С. Ниточкина, ничего к текстам уже не
добавляющие, но только лишь симулирующие ошибки в правописании, симулирующие
жизнь.
X.
Рифмы никогда не были особенно
сильным местом. Жданов-Парщиков. Тяготенье к прозе как попытка слиться с
окружающей действительностью. Парщиков-Жданов. Маленькие столбики “прозы” в
“Неразмеченном небе”( сборник Ивана Жданова 1990 года) контрастируют с
горизонтальными ландшафтами фона “