Литературная критика

 

Анатолий Ким

 

 

Открывая творческий вечер писателя Анатолия Кима в Булгаковском доме, хозяин литературного салона его ведущий Андрей Коровин отметил, что «традиция проводить творческие вечера Анатолия Андреевича появилась несколько лет назад». Нынешний информационный повод связан с выходом в свет двухтомника короткой прозы писателя, названных по одному из рассказов в каждом томе: «Гнев ангела» и «Последняя нежность».

 

Андрей Коровин, хозяин литературного салона, ведущий.

 

— Это «почти полное издание главных рассказов, — то ли пояснил, то ли пошутил Коровин.

Слово перехватила супруга писателя Лилия Ким. По её словам, тот, кто был в гостях, видел «легендарный шкаф», в котором стоят произведения Кима. В шкафу «четыре больших полочки». На верхней полке стоят издания прозаика на иностранных языках. Две средние полки — это книги на русском. Нижнюю занимают газеты и журналы, начиная с 1973 года с текстами о творчестве Кима. Таким образом Лилия систематизировала всё, что было написано её мужем-классиком русской литературы и о нём.

 

Анатолий, Лилия Ким и Коровин

 

Когда однажды супруга Кима «пролистывала эти журналы, то вдруг обнаружила, что есть какие-то рассказы», которые в сборниках она не читала. Стала интересоваться, и выяснилось, что они туда и не включались. Тогда возникла идея собрать воедино всю короткую прозу Кима. Задумано — сделано: получился двухтомник, в который вошли все (или почти все) рассказы, которые когда-либо Ким написал, начиная со своего раннего творческого периода и до сегодняшнего дня.

— С раннего детства, — пошутил, улыбаясь писатель, откликаясь на слова супруги.

 

***

Анатолий Ким и Лилия Ким

 

Ким начал с того, что у его любимого прозаика Уильяма Фолкнера есть один «небольшой пассаж». Как только было произнесено слово «пассаж», в зал вошёл черный, как смоль, Кот Бегемот породы мейн-кун, постоянный обитетель Булгаковского дома. Понятно, что всё внимание выступающего и слушателей мгновенно переключилось на этого красавца.

Ким, видимо, слегка потеряв нить, обратился к жене:

— Возраст у меня такой, что мне всегда нужна печка, от которой танцевать…

Супруга напомнила про Фолкнера.

Ким продолжил мысль: Фолкнер говорил, что начинал своё творчество со стихов, но ничего хорошего из этого не получилось, поэтому он начал писать рассказы. С рассказами у Фолкнера тоже ничего не вышло, и тогда уже он стал писать романы. У Кима, по его словам, ровно такая же последовательность, но только ему «всё удалось: и стихи удались (их много печаталось в журналах, свет увидела также отдельная поэтическая книга), и рассказы, и романы». Про романы писатель говорить сейчас не хочет, поскольку «это разговор очень длинный, сложный» и для него самого «непонятный» с точки зрения того, что же он такое написал.

Ким со ссылкой на Льва Толстого напомнил главную проблему человека: «беЗсмертие через З». Не решив её, жить невозможно. И Ким всю жизнь в своих романах тоже «решал тему беЗсмертия». Поскольку сам он так и не разобрался в этом, то и говорить о романах ничего не будет. Кроме того, его романы «сначала вроде как признавали, а по прошествии времени о них забыли». Сегодня он пришёл говорить о своих рассказах, которые являются «счастьем его литературной работы». Рассказы писатель любит. В них, как в миниатюрной колбе, ему «удавалось сохранить магический кристалл» того, что он «пережил в жизни». По словам маcтера короткой прозы, оказалось, что он «очень много всего пережил, и всё это отразилось именно в рассказе». Сегодня Ким пришёл «на встречу со своими рассказами, как на встречу со своей давно прошедшей молодостью».

 

***

Анатолий Ким

 

Свои первые написанные когда-то рассказ Ким охарактеризовал как «просто связанные с воспоминаниями: сначала пошли сахалинские рассказы». Первая книга была опубликована в СССР полвека назад (в 1976 году) и называлась «Голубой остров». Писатель не преминул заметить, что в зале в первом ряду сидит его «товарищ с Сахалина». Тот, кого упомянули, тут же протянул Киму то самое старое издание (которое бережно сохранил). Ким показал залу книгу полувековой давности и вернул товарищу.

После сахалинских «пошли корейские рассказы» на основе корейской мифологии. В этот момент писатель акцентировал внимание слушателей, что Кот Бегемот запрыгнул и уселся на второй стул, стоящий на сцене рядом со столиком для выступающего.

— Знает, с кем рядом сесть, — пошутил Ким, указывая пальцем на животное.

Послышались комментарии из зала: «Это хороший знак!»

Ким снова потерял нить и обратился к супруге:

— Печка?

— Корейские рассказы и мифология… — помогла супруга.

По словам Кима, «найти связь с родóвой оказалось очень интересным и полезным». Он думает, что каждый человек, «когда уже прожил большую часть того, что ему дал Господь, начинает поиск своих родовых корней: не кровных, а духовных». Не так давно у него появился цикл рассказов из корейского фольклора.

Когда Ким «поумнел и постарел», то понял, что «очень важно каждому писателю и любому человеку иметь малую родину». Ему таковую найти было очень сложно. С детства он жил в очень разных местах: «родился в южном Казахстане, родители перевезли его на Камчатку, с Камчатки — аж в Уссурийский край». С Сахалина он «один пешком пошёл в Москву». Про «пешком» он пошутил, поэтому на всякий случай уточнил — «поехал поездом в столицу поступать в художественное училище». Было много «разных перемещений», поэтому, когда в возрасте Ким задумался, где его малая родина, поначалу не мог определиться. Но судьба занесла его в «маленькую лесную деревушку» Немятово. Назвав деревню, Ким добавил: «Разутова… Неурожайка тож». Это его память моментально вспыхнула реминисценцией к прологу поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» (кто понял, тот сразу понял, а кто не понял — поймет, читая этот репортаж с цитатой из Некрасова ниже):

 

По словам Кима, «Немятово — это Мещёра, Рязанская область: Мещёра Рязанская». В деревне было «дворов тридцать в одну улицу». Там он прожил «25 своих самых счастливых лет». И там же им «были написаны все основные произведения»: романы «Белка», «Отец-Лес» и рассказы. Главное —  это рассказы. Своей малой родиной Ким считает место, где родилась именно серия рассказов.

Написание короткой прозы в Немятове послужило толчком к поиску того, что Ким чуть позже «осознанно назвал полифонической прозой». Когда-то в молодости он услышал музыку Баха, и она произвела на него «огромное воздействие». Ким пытался напеть/воспроизвести мелодию, но это оказалось невозможным. Когда он стал выяснять, почему так происходит, то узнал, что «эта музыка называется полифонией: то есть звучит не одна мелодическая линия, а переплетение нескольких мелодических линий в особенной гармонии — это называется фугой».

— Я даже пытался учебник о полифонии одолеть, но не одолел, всё равно не умею читать ноты. Но я понял основу принципа полифонической музыки, и мне очень захотелось перенести это в литературу и в литературную форму. Так начались мои поиски, которые привели меня к полифонической прозе. Все мои главные романы и повести написаны в форме полифонии, а её поиски начались с рассказов...

Ким остановился, и его супруга предложила вслух почитать рассказы. Начать она хотела бы с рассказа «Настя».

— Давайте начнём с этого, — согласился писатель: — Это из деревенских рассказов.  Все имена людей из той деревни, о которой я рассказывал, там подлинные. Настя — имя моей соседки через один дом…

Супруга Кима приступила к читке: «Настя видела свой двор, тесный и тоскливый, набитый ломаным хламом, со всех сторон словно бы стиснутый деревянными стенами. Лишь с левой стороны был плотный покосившийся забор, к которому лепился крытый закуток для бычка, а его уже не было на месте — мордастого, пегого, с покорными тупыми глазами, — забили еще осенью бычка, и мясо, пока оно не обвялилось и не почернело, раздала Настя дочерям. А сама она поехала в феврале к одной из этих дочерей в Рязань, там её положили в больницу, полежала две недели и однажды, совершенно неожиданно для всех да и для себя самой, почувствовала, что умерла: у нее остановилось сердце…»

 

***

 Анатолий Ким

 

В дополнение к рассказу писатель рассказал такую историю:

— В деревню я обычно приезжал весною, когда снег растает. Работал там и ждал, когда в школе к лету закончатся занятия. Потом ехал в Москву, забирал детей и снова возвращался в деревню. Однажды весной приезжаю туда, иду по улице, смотрю — стоит моя Маринушка. Марина Осиповна. Я к ней разбегаюсь: «Здравствуй, Марина». Она поворачивается и говорит: «Отойди от меня». Я ей: «Марин, ты что?» Она остановилась и говорит: «А ты не знаешь, за что?» Я не знаю, за что и в чём я провинился. Она: «А ты что про нас прописал в прессе-то?» Я: «В какой прессе?» И тут вспоминаю, что у меня рассказ «Настя» опубликован в журнале «Сельская молодёжь». Этот журнал прочитал человек из этой же деревни (лётчик гражданской авиации, переехавший в Казахстан), и увидел там всех соседей, названных своими именами. Приехал в отпуск и в магазине зачитал. А деревенский магазин — это как Английский клуб. Там все мужики собираются к вечеру выпить, а женщины поговорить и купить хлебушка. И вот Марина говорит: «Ты что прописал про нас?» Я говорю: рассказ про Настю. Она: «А ещё что?» Отвечаю: ну, про то, как мы приходили на похороны и как её хоронили. Марина опять: «А ещё что ты написал?» Я говорю: «Всё, больше ничего». Она мне говорит: «Парень, ты не лукавь. Ну, ладно, ты прописал, что у меня кривые ножки. Я в детстве и в девичестве все глаза проплакала. Всё равно замуж взяли, детей родила. А вот про Польку ты что написал?» Я говорю: «Что у неё большой живот». Она: «Нет-нет-нет, все и так об этом знают, у неё прозвище Полька Пузатая. А ещё что написал?» Я говорю: «Ну, что у неё нос как ободранный, красный». Она: «Это мы тоже знаем, Полька давно болеет, у неё от солнца такое. А что ты ещё написал?» Я: «Больше ничего плохого». Она: «Про глаза вспомни. Про глаза. Как ты написал про глаза?» Я вспомнил: «глаза за стеклами очков совиные». У Поли были сильные стёкла, и глаза со зрачками действительно казались большими. Марина мне: «Вот!!!» И я понял [в чем дело]. Говорю Марине: «Тёть Марина, вы все когда-нибудь помрёте, а люди прочитают рассказ, и вы как живые предстанете перед всеми». Она говорит: «Брось, парень!» Я уже вижу, что делать нечего и перед ней бряк на колени. Говорю: «Прости, тёть Марина». Она мне пальчиком постучала по макушке… — [Ким жестикуляцией показал, как она это сделала]: —… и говорит: «Вот так бы давно, а то что-то доказывает. Я тебя простила. Ты иди у Польки попроси прощения». Я, значит, бегу к Польке. У нас рядом избушки. Вижу, Поля стоит и смотрит на тополь, который рос в её дворе. Я подошёл к ней сзади и начал бубнить: «Прости меня, тетя Поля». Она не обернулась. Ушла в калитку. Ну, думаю, не прощён. Что делать? Ушёл домой в свою избушку, бумаги разложил. Вдруг слышу её голос: «Анато-о-о-олий!» Это она подошла к моему дому и в окно кричит: «У тебя лестница есть?» Я отвечаю: «Есть, есть, есть. Зачем тебе?» Она мне: «Надо сучок отпилить, а то надломился — может на голову упасть». Я говорю: «Сейчас, сейчас, сейчас». Я, значит, побежал, взял ножовку и лестницу. Быстренько пришёл к ней и срезал сучок. И понял, что прощён…

 

Анатолий Ким

 

Ким резюмировал рассказ: «эти люди умеют и обижаться по пустякам и прощать всё, что угодно».

 

***

Христианское начало Ким впустил в себя именно в этой деревне — и потому она для него вторая родина. Однажды он испытал там то, что можно назвать катарсисом. Но деревенские люди говорят не «катарсис», а «откровение» или «уверование». У Кима в его «избушке» в один из ноябрей в конце рабочего дня тоже внезапно случилось такое «уверование». Рассказывать ему об этом трудно, но писатель просит поверить, что «это было именно так». Ким «услышал как бы голос, что надо принять крещение». Он хотел креститься прямо на месте.

Когда писатель жил в деревне в избушку к нему приходили маленькие девчонки от семи до 12 лет, садились на лавку и смотрели на дядьку:

— Девчонкам было чудно: приехал какой-то нерусский человек, всё время сидит за столом и что-то пишет. Я им запретил приходить ко мне до четырёх часов дня. Они заявлялись после четырёх и [иногда] устраивали дома такой тарарам: на печку залезали и оттуда спихивали друг друга. Также пекли картошку, жарили грибы. Приносили молока, я его варил и делал кофе с молоком. Им очень нравилось, они сидели и пили кофе. Они невинные и гораздо святее, чем многие грешники-священники. Вот я захотел, чтобы они меня покрестили. Я тогда ещё не знал, как это происходит, поэтому попросил отвести меня на речку, окунуть головой и повесить крестик — и я буду крещён. Вспомнил картине «Явление Христа народу» художника Александра Иванова. Я попросил девчонок найти крестик. Девчонки убежали до следующего дня. Но покреститься не получилось. Утром встаю — за окном светлым-светло и белым-бело. Это выпал снег. Какое тут крещение — оно не состоялось. Но я думаю: это свет, как на горе Фавор, во ознаменование моего чудесного уверования…

 

 

Однако, по словам Кима, чудо продолжилось. В конце ноября он вернулся в Москву в свою «полуторакомнатную» квартиру в хрущёвке. В один из зимних дней зазвонил телефон. Это звонил Иннокентий Смоктуновский, с которым Ким к тому времени не виделся полгода (Смоктуновский был первым, кто однажды прочитал рассказы Кима и отнёс их в журнал «Аврора», где их напечатали — с тех пор они дружили). Смоктуновский спросил у писателя, не хочет ли тот покреститься?

— Я говорю: «Да, хочу, а когда?» Смоктуновский: «Завтра утром приезжайте ко мне к 10 часам». Тут я уже перестал сдерживаться и спрашиваю: «Ну, почему вы так решили, Иннокентий Михайлович?» Он говорит: «Я уже давно решил крестить своего сына Филиппа, завтра будет его крещение, я сегодня почему-то подумал о вас». Так он и стал звонить мне». Представляете? И на другой день я был крещён. Все эти чудеса и самые замечательные воспоминания связаны у меня с маленькой деревушкой. Немятово.

 

***

Писатель продолжил вспоминать не только о Немятово, крещении и Смоктуновском. По словам Кима, однажды «на одной тусовке по поводу юбилея какого-то скульптора» к нему «подходит парень приятной наружности» с таким видом, как будто бы они знакомы и давно не виделись. Это оказался Андрей Коровин, пригласивший Кима в Коктебель (Ким был в Коктебеле в молодые годы и давно снова хотел там побывать). Так состоялось знакомство, и с тех пор Андрей Коровин вошёл в жизнь писателя: они «по-мужски, по-писательски и поэтически» дружат. Ким «всегда чувствует его покровительство и присутствие». Писатель попросил ведущего литсалона прочитать какой-нибудь рассказ из презентуемого двухтомника.

 

 Андрей Коровин

 

Коровин выбрал для читки фантастический/магико-реалистический и полифонический рассказ «Гнев ангела» (который, напомним, дал название одному тому из двухтомника) и прочитал его с незначительными сокращениями: «Маленький ребёнок взял в руки ком влажной земли и переломил его: зияющая черная щель на нем становится шире, проходит насквозь, комок в руках ребенка распадается на две части, и я испытываю боль разрыва на своем теле, в той самой правой руке ребенка, которая держит более крупную половинку из тех двух, что образовались от прежнего единого. Я не мог бы объяснить, кому принадлежит эта мгновенная боль — глине, ребёнку или змеистой трещине разрываемого пространства. Этого ребенка уже нет — я вырос, благополучно прожил жизнь и умер в середине прошлого века…» Вполне возможно, что Ким помнил этот рассказ наизусть (или близко к тексту), ибо пару раз поправил Коровина. Первый раз, услышав слово «зубками», поправил его на «зубиками». Второй раз — «частенько» на «чистенько». Заканчивался рассказ так: «Смерть — это путешественница, и любовь — тоже путешественница, они приходят и уходят дальше, а мы прорастаем одуванчиками на лугу».

 

***

Ким представил Ирину Дельскую, охарактеризовав её как «одну из самых замечательных певиц русского отечественного вокала: у неё 4 диапазона». Однако, по словам писателя, ей «не выпала судьба стать первой среди великих вокалистов», как и ему «судьба не выпала быть первым в ряду великих писателей».

 

Ирина Дельская

 

Дельская сообщила, что полюбила стих Кима и на одно из стихотворений сочинила музыку, поскольку она ещё и композитор (и плюс пишет собственные стихи). Певица отметила, что судьба свела её «с Толюшкой и Лилюшкой», и теперь они «очень близкие друзья». Как-то на даче Анатолий Ким подарил ей свою книжку стихов, «которую тоже Лиля собрала» (тоненькая книжка была в это время в руках у певицы). Получив тогда подарок, Дельская «начала в книжке копаться» и с тех пор она стала настольной:

—Я всё время её открываю и читаю. Песня — особый жанр, особая поэтическая форма, которая ложится на сознание и на душу…

По мнению Дельской, «у всех русских трагическое ощущение жизни и мира…»

— …Выраженное светлыми красками, — дополнил тезис певицы Анатолий Ким.

— С переходом из одного состояния в другое: сначала было, а потом вроде как и как и не было, и вроде что-то было, — продолжила рефлексировать певица: — В какой-то период жизни звёзды падают, падают, падают, падают, их уже не вернёшь. Ты к этому привыкаешь, начинаешь находиться в состоянии полёта: вырастают крылья, ты пытаешься планировать между одним и другим состоянием. Вроде полегче становится. В общем, я непонятно сказала, но ладно…

Певица включила «минусовку» и под неё исполнила песню на стихотворение виновника сегодняшнего торжества, начинающееся со слов: «Даже звёзды умирают, милый мой / Даже звёзды смертны до одной…»

 

 

Исполнив песню, Дельская продолжила говорить прозой. Её мама была «большой поклонницей творчества Анатолия Андреевича», когда певица была ещё ребёнком и, конечно, не знала, что познакомится «с этим автором, потрясающим литератором, и с этой сильнейшей русской литературой». Когда она была подростком, прекрасно помнит также, что книга Кима стояла у них дома на полке. И её мама говорила: «Ирочка, это очень хороший писатель, почитай». Но тогда Дельская книгу просто «как-то пролистала»: в детстве дети есть дети. А когда повзрослела и стала читать, то сама говорила мужу: «Какая глубина! Какое потрясающее слово!»

 

 

— Конечно, когда ты читаешь Тургенева и Достоевского, получаешь удовольствие. Ким — современный писатель из этого же ряда. Слава Богу, что на Русской Земле сейчас есть такие писатели, с которыми ты можешь поздороваться, сказать большое спасибо за эти мощные и совершенно драгоценные слова, за наслаждение, за прикосновение к настоящей русской литературе…

 

***

— Друзья, может быть, кто-то ещё хочет сказать? — обратился Андрей Коровин к аудитории.

Тут Ким захотел «немножко порулить». Да-да, так и вопросил:

— Можно мне немножко порулить?

Отказать ему никто не осмелился, даже хозяин литсалона.

По словам Кима, у него «когда-то была младшая сестра Арина [младше Кима на 12 лет], но она трагически погибла» (сегодня в зале находиласься её дочка Татьяна с супругом). Сестра имела для Кима «особое значение». Когда он «только начинал писать и ещё ни одной строчки не было напечатано», сестра, обучаясь в библиотечном институте, его «поддерживала». Причем, «поддерживала умно и красиво». В то время вся семья Анатолия Кима от него отвернулась, потому что у корейцев «по восточной этике старший сын, который выучился и встал на ноги, должен помочь младшим, чтобы их тоже поднять». А Ким, «занимаясь своим литературным деланием, вообще не обращал внимания ни на что: уходил с работы, чтоб только писать». Он мечтал о том, чтобы его «посадили в тюрьму в одиночку и дали бумагу и карандаш». Или чтобы отправили «на метеорологическую станцию в тундру».

Ким прочёл стихотворение «На смерть сестры Арины»: «Увидеть кошку на вокзале, узнать в ней младшую сестру…»

 

***

— Я бы, наверное, не сидел сейчас перед вами, такой бодренький, здоровенький и хорошенький, если бы два года назад не произошло то, что произошло. К тому времени стал сказываться возраст и застарелая болезнь, на которую я не обращал внимания. Я стал падать в обмороки на прогулках. Вообще я ещё и рисую (сюда принёс свой альбом акварелей и рисунков), и вот на своём вернисаже я познакомился… — писатель остановился, потеряв нить, и посмотрел на жену: — Печка-печка…

Со словами «можно я скажу?» инициативу в свои руки взяла супруга писателя:

— Это был вернисаж, где была выставка картин Анатолия Андреевича. И, как всегда, люди, когда приходят, хотят подписать книгу. Очень много обращается молодых писателей с просьбой прочитать [их произведения], в том числе присылают свои рассказы или повести. Мне приходится это фильтровать.  Обычно люди понимают, когда я им пытаюсь объяснить, что Анатолий Андреевич ещё работает, творит, поэтому, если он сейчас отвлечётся на вашу повесть, то мы потеряем какой-то кусочек драгоценного текста. И вот после одного вернисажа раздаётся телефонный звонок. Девушка говорит: «Здравствуйте, вот Анатолий Андреевич попросил, чтобы я прислала ему рассказы». Я не поверила, конечно, и очень интеллигентно попыталась дать отказ. Но она тем не менее всё-таки нашла выход на Анатолия Андреевича, и они созвонились уже по его телефону. Однажды Анатолий Андреевич, сидевший за компьютером и что-то читавший, позвал: «Лиля, иди сюда». Я подхожу, и он говорит: «Ты посмотри, какой удивительный, замечательный, талантливый человек мне прислал рассказы».  И тут выясняется, что на том вернисаже, где было много людей (человек 80), и много человек подходили, подписывали, ни с того ни с сего именно этой девушке Анатолий Андреевич предложил, чтобы она прислала ему свои рассказы. Дальше идёт история о том, что это действительно очень талантливый человек, который уже выпустил свою первую книгу. Я же просто хочу сказать, что у Анатолия Андреевича есть одна удивительная черта — он прозорливец. Из всего огромного числа людей, которые были на том вечере, он почему-то именно этой девушке предложил прислать рассказы. Не прошло и полгода, как человек уже выпустил свою первую книгу, очень талантливую. Ещё так получилось, что этот человек имеет отношение к медицине, и он очень сильно помог Анатолию Андреевичу, потому что последние два года у нас были связаны с разными болезнями.

— Вот сердце поправили, у меня там шум был… — дополнил Анатолий Ким.

— В общем, это наш ангел-хранитель, но она ещё прекрасный писатель, — заключила Лилия Ким.

Речь шла о писательнице Евгении Киселёвой.

 

***

Киселёва, по её словам, уже является счастливым обладателем двухтомника и погружается в чтение рассказов «не по порядку», без логики, «ощущением». Сегодня утром книга у неё открылась на рассказе «Белый щенок на зелёной траве». Она уверена, что «всё мы можем сказать общие слова и написать декларацию про талант Анатолия Андреевича, про его мастерство, про удивительную полифонию и тонкость его рассказов, про тонкость его рассказов». Евгения также убеждена, что «мы все дружно под этим подпишемся». Ещё она уверена, что «все много что читали» и что есть какие-то общие моменты, которые «пишутся в рецензиях и в статьях». И снова повторилась, что «все под этим с удовольствием подпишутся». Однако «в каждом рассказе или романе Анатолия Андреевича, каждый человек ещё обязательно найдёт что-то совершенно неуловимое, тонкое настолько, что, как удар сердца или как один-единственный вздох, будет сугубо личным» Для Киселёвой таким ударом сердца или одним-единственным вздохом «сегодня утром стал» прочитанный ею рассказ.  

По её словам, «писатели и не писатели» пытаются соединять и совмещать различные миры: сознание и историю. В прочитанном ею рассказе «идёт диалог и развитие истории троих персонажей, один из которых собака»:

— Точка зрения перемещается настолько удивительно и логично, что только Анатолий Андреевич сможет ответить на вопрос, насколько легко такое делается. Точнее, насколько лёгкость, которая в этом видится, является естественной или к ней были приложены усилия? Точка зрения читателя перемещается между тремя персонажами с такой лёгкостью, как будто ребёнок по лужам скачет. Совершенно неуловимо, неизъяснимо. И просто великолепно. Я надеюсь, что все обзаведутся этим сборником и очень рекомендую этот рассказ к прочтению, потому что в нём, на мой взгляд, есть какая-то уникальность.

По мнению Киселёвой, у Кима «удивительное ощущение времени и пространства: он как будто видит все времена одновременно, и с пространством то же самое». Сегодня утром и днём, и «даже сидя здесь», она «снова и снова просчитывала время», которое они с Анатолием Кимом знакомы. И никак не может «насчитать даже двух лет» (в марте, как выясняется, два года), хотя ей кажется, что знакомы уже 20-30-40 лет. Про пространство: она хоть и сама писательница, но до знакомства с Кимом Переделкино для Киселёвой было «абстрактным местом» («вроде как все писатели должны туда стремиться и бродить по улицам»). Теперь для Киселевой Переделкино — это «только дом Анатолия Андреевича». Она «полюбила это место». И вывод: «Обращение с этими двумя очень тонкими и непростыми субстанциями, временем и пространством, — талант писателя».

По словам Кима (в качестве алаверды), будет бессовестно, если он не скажет о том, что у Киселёвой одновременно с его книгами «ноздря в ноздрю в том же издательстве вышел роман, “Круги человечьи”». Ким написал к нему «небольшое предисловие». По его мнению, Киселева писатель «уникальный и очень высокого разряда».

 

***

Игорь Кузнецов (ученик Кима в семинаре Литературного института), про которого пошутили, что он «небольшой мастер говорить» и «как чукча [из анекдота] не читатель, а писатель», выйдя на «сцену», сначала обнял Кима. С писателем у Кузнецова «столько всего связано», что рассказывать можно много: начиная «с Советской Армии», когда Кузнецов «впервые на полке увидел его книгу и прочитал». Выступающий вспомнил и момент их личного знакомства, и «собаку» КИма, и семинар в Литературном институте, который Ким вёл. Перечислив это без расшифровки и детализации, Кузнецов рассказал «одну историю»:

— Анатолий Андреевич профессиональный художник не только слова. Когда Анатолий Андреевич увидел впервые яркие, но странные Танины [видимо, речь была о супруге выступающего] работы, он сказал: «Очень интересно, но это не живопись». Потом прошло время, Таня умерла, случилось такое в нашей жизни, и Анатолий Андреевич мне говорит (и потом много раз повторял), что «раньше чего-то не понимал, а Таня гениальный художник». Я, как немножко злопамятный, реагирую: «Но это же не живопись». Анатолий Андреевич не очень высок, и я невысокого роста, но он посмотрел на меня сверху вниз и говорит: «А это неважно».

Оба поулыбались и даже пару раз хохотнули своим общим воспоминаниям.

Ким в качестве алаверды пояснил, что в Литературном институте он вёл «всего один семинар». Он понимал, что «самое бесполезное дело — учить писателя» и сказал об этом своим ученикам в первый же день, когда они встретились:

— Я сказал, что прошу не считать меня каким-то руководителем. Я один из равноправных членов нашего семинара и оценки в зачетку поставлю всем, даже если вы ничего [из написанного] не принесёте. У нас пошёл свободный обмен мнениями. Игорь Кузнецов был один из первых, кого я отметил. Здесь сидит ещё один участник нашего семинара Елена Тарасова. Ничего не хочешь сказать?

Тарасова откликнулась:

— Когда вы пришли к нам, как не герой, после громогласного Проханова, который всё время что-то декларировал, все были в нескрываемом восторге. О вас говорили, что «нам достался гениальный преподаватель». А гениальный преподаватель очень скромно вёл себя, говорил тихим голосом и ничего не декларировал, но мы много получали. У Проханова тоже что-то получали, но совершенно другое: он много декларировал, много говорил о предназначении писателя, о том, как надо и как не надо. А у Анатолия Андреевича была полифония в речи: он говорил с нами обо всём, и это было иногда странно. Я бы хотела услышать повторение истории, как вы познакомились со Смоктуновским. Кажется, это было на лестничной клетке, да? В общем, когда мы учились у Анатолия Андреевича, это было особое время. Он был для нас образцом в литературе, и мы считали и считаем, что это гениальнейший писатель. Он о себе говорит, что сейчас как писатель не в первых рядах, но для нас всё равно в первых. Для меня лично это наш российский Фолкнер и даже больше, потому что Фолкнер так не писал. Фолкнер писал по-фолкнеровски. А Анатолий Андреевич Ким пишет по-своему. Это уникально.

Рассказывать, как он познакомился со Смоктуновским, Ким не стал, а его супруга пояснила, что у виновника сегодняшнего торжества есть книга «Гений. Повесть о Смоктуновском» и там описывается вся история знакомства. Тарасова тут же посожалела, что ей не все книги достаются, которые хотелось бы прочитать.

 

***

Писателя Анатолия Бархатова Ким называет «помощником тёти Вали: почему он сам скажет».

Бархатов, по его словам, завидует тем, кто у Кима учился. По мнению выступающего, книги Кима «надо издавать максимальными тиражами», поскольку «с профессиональной точки зрения очень интересна многослойность, которая [и есть] полифония». Этот приём встречается и у других писателей, но менее глубоко. У Кима, считает Бархатов, прекрасный язык:

— Было хорошее поколение так называемых сорокалетних. Так их когда-то называли. Они все разные. Сегодня Сашу Проханова вспоминали, вместе с которым Анатолий был в редколлегии журнала «Лепта», а я был там главным редактором.

По словам выступающего, прозу Кима «очень трудно переводить в другой вид искусства». Бархатов вспомнил эпизод, как Ким пригласил его «на премьеру своего спектакля в один из театров». Выступающий специально оговорился, что не будет называть театр. На сцене опытным режиссёром ставилось сложное произведение «Белка». Бархатов с Кимом предварительно договорились, что на обсуждении, которое планировалось сразу после спектакля, Бархатов выступит. В перерыве после первого действия Бархатов высказался о постановке негативно:

— Мне много чего [в постановке] не хватало. Человек, который не читал «Белку», наверное, воспринял спектакль нормально. Но человеку, который уже душой воспринял роман и в котором укоренилась эта «Белка», смотреть это сложно. Толя мне тогда сказал: «Слушай, может, ты не будешь выступать на обсуждении?»

При этом, пожестикулировав, Бархатов признал, что «спектакль-то был хороший», но он заметил «неадекватность перевода “Белки” на сценический язык». Сам «перевод» его «покоробил».

Бархатов повторился, что Кима «надо издавать большими тиражами», на что Ким отреагировал: дескать, посодействуй. Бархатов развёл руками (мол, «ах, если бы, не жизнь была б, а песня бы» — ремарка автора этого репортажа) и сменил тему в какую-то непонятную сторону:

— Я увидел сегодня, что на Озоне осталось пять экземпляров моего романа. Я их тут же купил. Выхода нет. Они из каких-то закромов вдруг выползли.

Но потом вернулся на столбовую дорогу. Произведения Кима, считает Бархатов, «учат человека воспринимать жизнь по-другому: это живая вода, в ней всё живо, всё вечно, всё переворачивается, всё возвращается — так и надо полноценно воспринимать эту жизнь, иначе она будет скудна, неинтересна и печальна». С философией Кима, по мнению Бархатова, жизнь «становится ценной и постоянной» и тогда «в этой жизни ничего не страшно»

Лилия Ким к выступлению Бархатова добавила, что тот говорил о спектакле «Белка» Театра на Малой Бронной. По её словам, из романа режиссёр Екатерина Гранитова взяла «две ветки, две линии», но текст «там был исключительно Кима», на YouTube этот спектакль выложен, можно посмотреть.

Анатолий Ким, «как всегда, с Алексеем Бархатовым не согласен». Киму «этот спектакль нравится, он поставлен удивительно остроумно и хорошо». Спектакль «в полноте выражает роман, но только по-своему: например, контент времени взят немножко по-другому, чем в книге».

Ким рассказал историю, как однажды к нему обратилась режиссёр Гранитова с предложением сделать театральную постановку на основе его произведения. Писатель прежде уже не раз отказывал режиссёрам с подобными просьбами. Отказал, например, одному из режиссеров Театра сатиры. Режиссёру кинофильма «Полеты во сне и наяву» Роману Балаяну тоже отказал. Свои отказы Ким объяснял тем, что ценность его произведений — «в слове, в вербальной стихии», а «сцена и экран ставят какие-то свои задачи» и там «словесность вообще ничего не будет значить»:

— Отказался от переноса на сцену, хотя это были очень большие режиссёры, и они могли моё имя умножить на себя. И вдруг ко мне обращается какая-то не знакомая мне Екатерина Гранитова. Я ей тоже отказал. Через некоторое время она мне пишет, что с молодых лет ещё студенткой хотела когда-нибудь это поставить: дескать, разрешите мне попробовать, я сохраню всю вашу словесность. Я говорю: ну, попробуйте. И она взяла и скомпилировала. Мой текст оставила во всех диалогах и даже в ремарках. Я, как и все вы, много смотрел всяких спектаклей, но этот спектакль поставлен именно на ценности слова. Режиссёр не испугалась всяческих глубин и сложностей и прямо вывела текст. Я туда ходил несколько раз и гостей привозил. Однажды я опоздал и пошёл на балкон. А балкон в Театре на Малой Бронной — это место, куда ходит молодёжь, потому что там самые дешёвые билеты. И я присел там до антракта. Вот идёт сцена, где мой персонаж говорит своей возлюбленной очень богатой австралийской миллионерше, предложившей ещё раз встретиться, что он встречаться не хочет и сегодня встречается последний раз. Я был свидетелем такой сцены: рядом сидят два молодых человека, и один другому говорит: «Он что, дурак, что ли?» То есть они воспринимали это как будто живую жизнь. Я понял, что эта пьеса пошла в народ, хотя она такая же сложная в постановке, как сам роман.

 

***

Наталью Познанскую, много лет «заведовавшую творческим отделом Центрального дома литераторов», по её словам, «с Анатолием Андреевичем связывает долгая жизнь рядом, связанная с представлением многих книг, и вообще просто с жизнью». Началось с того, что в нежном возрасте она прочитала «Белку» (в детстве она была, «как все дети, литературоцентричной». Потом, продолжила Познанская, «пошло-пошло-пошло». И обращается напрямую к Киму:

—  Вы для меня из тех писателей, которые случаются крайне редко. Вы для меня писатель вневременной и вненациональный. С тем, что вам дали все девять муз и все остальные боги, вы могли бы существовать в любой временной субстанции […] Вы ни на кого не похожи, на вас нет никаких влияний, если не иметь в виду Пушкина […] И всё-таки кого бы вы хотели пригласить как собеседника на пир? С кем бы из писателей, начиная с Гомера, вам бы хотелось поговорить?

По словам Кима, такой человек есть: этот человек «в последние годы жизни очень пил и работал дворником во дворе литературного института — это Андрей Платонов. Ким подчеркнул, что «не хотел бы никому подражать, даже Маркесу, Кортасару или Альберу Камю, Акутагаве, но вот Андрей Платонов…» Не то чтобы Ким хотел ему подражать — вовсе нет, но Платонов научил Кима «входить в квантовые пространства словесности, где обычные физические отношения и закономерности [видятся] уже по-другому». Хотя Платонов «использует самые обычные слова без всяких особых [изысков]»:

— Он не находит, как Набоков, какие-то слова, или как Булгаков, хозяин этого кота — [в это время по гостиной прогулировался чёрный мейн-кун, прозванный Котом Бегемотом]: — Тем не менее Платонов для меня поучителен. Вот пример: чем-то очень расстроенный человек вошёл в тёмную комнату и лёг на пол у стены «глазами вниз». Не лицом вниз, не грудью вниз, а глазами вниз. Глаза вниз — это всё [простые слова], Употреблённые в каком-то квантовом пространстве, они обретают совсем иной, более колоссальный, смысл.

[Автор этого репортажа в рассказе Платонова «Мусорный вечер» нашел такое выражение: «Зельда увидела на земле незнакомое убитое животное, брошенное глазами вниз...». А в повести «Котлован» — такое: «Вощев спустился по крошкам земли в овраг и лег там животом вниз, чтобы уснуть и расстаться с собою…»

Ким продолжал:

— Или вот, скажем, рассказ Андрея Платонова «Фро». Прекрасная молодая Фро тоскует. Её муж, с которым они недавно поженились, уехал в Китай поднимать революцию. Она осталась одна. И ей не спится. Она пошла ночью на вокзал, стала помогать разгружать вагон. Но ей и этого мало. Она пошла по платформе. Смотрите: над платформой сияли яркие звёзды, до звёзд было километра три. На это и многое другое меня натолкнул Андрей Платонов. Такого много в «Джане» и в «Мусорном ветре». Вот что значит квантовое словесное пространство… Я хотел бы с Платоновым поговорить, но не смогу. Он спился и умер от чахотки.

 

***

«Друг по Сахалину» (так представил его Ким) продемонстрировал книгу, изданную «Советским писателем» в 1976 году. Он купил её ровно 50 лет назад в Амурской области на золотоносном прииске «Селемджинский». По словам выступающего, купить такую книгу в Москве в те времена «было мудрено».

«Друг юности», закончив Московский государственный педагогический институт им. В. И. Ленина, работал в то время учителем географии и биологии и «был поклонником Константина Паустовского и Юрия Казакова». В 1978 году выступающий, по его словам, ездил к Казакову и потом до самой смерти писателя они были в добрых личных отношениях. Тогда же выступающий стал дозированно знакомиться с прозой Кима и понял, что тот «вне всяких сомнений продолжатель и обогатитель» традиций великой русской классической литературы: Бунина, Чехова, Паустовского, Казакова.

«Друг по Сахалину» вспомнил, как в 1972 году, еще будучи студентом, побывал на острове в экспедиции: «изучали животных: птиц и паразитов, это было нужно для института вирусологии»: 

— Сахалин — это совершенно волшебное место. Мы как-то переписывались с Анатолием Кимом в сетях, и я вспомнил, что море на Сахалине пахнет солью и тухлятинкой. Анатолий Андреевич написал: сахалинская тухлятинка — самая настоящая тухлятинка, — держа одной рукой раритетную. книгу, вторую выступающий поднял вверх, сжал кулак и потряс им над головой: — Море выбрасывает водоросли, они гниют, и это становится причиндалом сахалинского морского запаха.

Выступающий уточнил, что знает Кима как автора 50 лет, а на расстоянии познакомились они шесть лет назад через соцсети. Ким приглашал его на мероприятие в Переделкино, но «в 2020-м году развилась пандемия коронавируса и не получилось». Поэтому лично лицом к лицу познакомились только сегодня.

 

***

«Господин Пак Чжун Гон», директор Культурного центра Посольства Республики Корея в России, а также Полномочный министр и Советник посольства вручил Киму тяжелый пакет с подарком и цветы. Говорил он по-русски. Пак отметил, что, во-первых, на презентацию хотел прийти сам посол, но важные дела его задержали и он не успел; что в Корее у Кима много почитателей (которые читали «Белку и «Отца-лес») и что сам Пак лично тоже один из поклонников творчества Кима. После этих слов последовало приглашение презентовать книги Кима в посольстве Республики Корея.

Ким снова взял слово и, объявив, что «напоследок» хотел прочитать маленький рассказ, «но уже времени нет», поэтому обратился к «древним генетическим писательским корням»:

 — Тут есть Маша Косовская. Где она? С ней я об этом говорил, когда давал ей интервью. У меня есть такое понятие «генетического аркана». Что такое аркан? Это такое метательное орудие, плетённый ремень, с помощью которого индейцы в Южной Америке и чукчи в тундре ловят лошадей или оленей. Чем аркан длиннее и чем на большее расстояние арканщик сможет успешно его забросить, тем мастер считается искуснее.  Вот если абстрагироваться, то генетические начала человека очень далёкие. Я это перенёс в литературу и искусство. Сразу скажу, в чем дело и возьму быка за рога. Каково происхождение Пушкина? Его предок из какой-то Эфиопии. Но какое мастерство! Откуда предки Лермонтова? Из Шотландии, его прадед был шотландским гвардейцем, артиллеристом и приехал служить русскому царю. Есть такой друг Пушкина Владимир Даль, который держал Пушкина за руку на смертном одре. Даль швед из Скандинавии, но лучшего знатока слова русского никого нет…

— Ломоносов помор… — дополнил Коровин.

— Нет ни эллина, ни иудея, вот в чём прелесть-то, — это уже реплика из зала.

— Азъ есмь грешен, — снова перехватил слово Ким: — Посмотрите на моё происхождение. Это я опять возвращаюсь к тому, что словесность мне далась по таинственным законам этого генетического аркана. Никакого филологического образования я не получал. Я просто много читал книг. Но сколько у меня написано прозы и стихов! Огромное количество! И я за каждое слово в своих текстах отвечаю.

— Помнит каждое слово на слух, — подтвердила супруга писателя Лилия Ким.

— Мы это заметили, — реплика из зала (многие запомнили, как во время читки Коровиным писатель поправлял неверно прочитанные в собственных текстах слова).

— Что есть у меня, то есть. Это уже чёрным по белому доказано. А буду ли я или не буду  в классиках, неважно…

— Пишите, пишите, пишите, — экспрессивно замахала руками Дельская.

…Перешли к автографам.