Литературная критика

 

Сергей Носов

 

В книжном/читательском клубе Музея Льва Толстого на Пречистенке состоялось обсуждение «Колокольчиков Достоевского» — нашумевшего постмодернистского романа Сергея Носова, писателя, драматурга, поэт, лауреата и финалиста многих престижных премий, включая «Большую книгу», «Национальный бестселлер» и Литературную премию им. Гоголя. Сюжет романа основан на том, что его главный герой, сошедший с ума петербургский литературовед (или представившийся таковым), вдобавок вообразил себя… романом «Преступление и наказание» (да-да, не героем романа, а именно самим романом) и стал писать письма врачу-психиатру Евгении Львовне.

На обсуждении присутствовал автор произведения, как это в клубе бывает всегда: все обсуждения проходят только с авторами художественных текстов.

Открывая встречу писателя с читателями (разумеется, благодарными), ведущая клуба Гаянэ Степанян, объявила, что, если сказать, что она «в восторге от той книги, то «это значит не сказать ничего». Сама Гаянэ, «некоторым образом имеет к Достоевскому скромное отношение», ибо является исследователем его творчества и преподавателем-филологом. Но и она «когда читала “Колокольчики…”, поняла, что я очень многие вещи в “Преступлении…” пропустила и недодумала».

 

Гаянэ Степанян

 

— Когда я сначала прочитала аннотацию, то подумала: Боже мой, что делает РЕШ [Редакция Елены Шубиной], ну, зачем же так сразу вскрывать интригу? Ну, зачем сразу говорить, что герой вообразил себя целым романом? Это же спойлер. А когда стала читать, поняла, что дело совсем не так уж и просто, что всё на самом деле сложнее, и всё правильно сделали с аннотацией. Мои претензии к РЕШ были сняты.

Гаянэ отметила, что Носов из Питера, а Достоевский «наш земляк, москвич», хотя «Преступление и наказание» — роман питерский, и задала первый вопрос:

— Как у вас складывались отношения с Фёдором Михайловичем? Почему в итоге вы пришли к этой книге и стали разбираться в том, как Достоевскому удалось её создать?

 

Гаянэ Степанян и Сергей Носов 

 

— Ну да, Достоевский ваш земляк, действительно. И Пушкин тоже ваш земляк. И всё, что с петербургскими текстами связано, как раз приезжие почему-то писали. Как я пришел? Да, я не литературовед ни в коем случае и не искусствовед. Я автор, так сказать, увлекающийся сочинитель. Иногда западаю на какие-то темы. В данном случае запал конкретно на «Преступление и наказание». Этот роман у меня восьмой, предыдущие были более традиционными.

Носов рассказал, что когда-то его попросили написать о Достоевском в книгу «Литературная матрица. Учебник, написанный писателями» для «продвинутых школьников». В «учебнике» современные авторы излагали свой взгляд на классику и классиков. Носов сначала не хотел писать о Достоевском, но таки написал, «поскольку жил-то рядом с ним около Сенной площади и каждый день проходил мимо неё или по ней, а если бы жил в другое время, то и встречался бы с ним — такой соседский взгляд на всё это». Потом на основе этого у Носова возник рассказ о том, «как Фёдор Михайлович пришёл к ростовщику и принёс часы». Рассказ был издан в сборнике, опубликованном редакцией Елены Шубиной.

По мнению выступающего, все «авторы решают одни и те же задачи, но самое главное — быть убедительным», а Носов «умеет быть убедительным». Если не быть убедительным, остальное не имеет значения. Как у него получились «Колокольчики…», он не знает. Он просто умеет «видеть какие-то ходы». Вот герой романа читает лекцию о Достоевском и его интересует вопрос, как роману вообще удается осуществиться, состояться и ожить, несмотря на всю сложность, хаотичность и рискованность авторского замысла.  Когда герой готовился, стал «догадываться, как могло получиться “Преступление…” как история: у автора не должен был получиться такой роман», но он получился именно таким».

—  И я подумал, что человек, который читает такую лекцию, должен быть просто сумасшедшим и каким-то чудесным образом литературоведом. На что похоже?  На «Записки сумасшедшего». Это одна крайность. А другая: вдруг Шкловский сошёл с ума. Две крайности, а между ними — что-то вот это, —  говорит выступающий (когда он такие ходы увидел, то «в какой-то момент роман стал самоосуществляться» —  у автора этих строк сложилось впечатление, что последний тезис Носова касался и его самого, и Достоевского, по ходу презентации эта догадка подтвердилась).

 

***

 

 

По словам Гаянэ, Носов разбирается, как что-то получилось у Достоевского, а ей интересно, как получилось у самого Носова и как самому автору «Колокольчиков…» его идеи пришли в голову:

— Мы знаем, что и как говорят сумасшедшие: «я Достоевский», «я Толстой» или «я Наполеон». Ваш герой говорит, что он не Наполеон и не Магомед — это отсылка к теории Раскольникова, который равнялся на этих исторических персонажей. А как вам в голову пришло, что вообще можно возомнить себя художественным произведением?  Это настолько необычно. Мне вот такое просто в голову не приходило…

По словам Носова, «каких только сумасшедших не бывает: кто-то себя считает Вселенной, кто-то микробом». Продолжает писатель так:

— Это само собой получилось, мне показалось это логичным для моего героя. Такое личное ощущение. Я изнутри смотрю. С одной стороны, не может нормальный человек так смотреть, а с другой стороны, почему не может? Почему вообще так получилось? У всех авторов иногда текст не получается, иногда бросаем что-то писать. Я много чего начинал и бросал. Можно допустить кучу ошибок, в том числе в самом начале стратегическую, например, выбрать, от какого лица рассказывать: от первого или в третьем лице. Или еще каким-нибудь изощренным образом [героя представить], это очень важно. Как раз Достоевский с этой проблемой столкнулся, когда у него было письмо Каткову: он в надежде получить аванс уже всё написал, о чем роман. Первые две редакции Достоевский написал от первого лица. Но эта история не может быть рассказана от первого лица, ибо герой пишет тайный дневник и прячет рукопись под подоконником. Он ещё не Раскольников, а Василий. Какой мотив написания дневника? Что заставляет героя его писать? Видимо, Фёдор Михайлович ориентировался на свои предыдущие опыты, наверное, на «Записки из подполья». У Достоевского много от первого лица, даже есть произведение от лица женщины. Вторая редакция «Преступления…» опять же от первого лица как воспоминания о прошедшем. Тоже невозможная история. И Достоевский нашёл форму от третьего лица. Какая-то неопределенность всегда остаётся: это такой прием следователя. Что-то размыто и мерцает…

Мой вопрос:

— Вы сказали, что не являетесь литературоведом, тем не менее литературный институт вы заканчивали, и в вашей книге идёт очень много ссылок на какие-то литературоведческие статьи. Мы в своём книжном чате обсуждали один вопрос, и в товарищах согласия не появилось. Вот теперь вопрос в лоб: является ли ваш «роман в письмах» пародией или иронией над литературоведческими текстами? Или это написано серьёзно, так сказать «всерьёз и надолго»? 

Писатель ответил, что он, как ему кажется, «пишет серьёзно», но его почему-то считают «ироническим автором». Однако «по большому счёту, конечно, какая-то ирония в этом есть», как есть она и в том, что он просто «взялся за эту тему»:

— Может быть, там самоирония есть. Может, она незаметна, но я думаю, что вроде бы должна быть, — [ответ «вроде бы» парадоксальный, но, как известно, «гений — парадоксов друг»]: — Это, конечно, не литературоведение. Если бы у меня была литературоведческая работа, я был бы обязан делать настоящие ссылки. Те тексты, которые я читал, они были прочитаны раньше. Но когда писал роман, старался их не читать. Мой герой находится в палате [психушки] один, у него там не так много литературоведческих работ. Тумбочка — да, тумбочка у него там есть. В первой редакции романа Достоевского у Раскольникова был подоконник, у моего героя — тумбочка, где он тоже может что-то прятать…

По словам писателя, «литературоведы всё знают, всё понимают, но относятся к этому как к данности». Носов хотел «от этого отойти», но понимал, что не может «велосипед изобретать». Автор скромничает: дескать, если и есть что-то оригинального в «Колокольчиках…», то это не отношение к «данности» как к «данности», а трактовка этой «данности» через призму собственного опыта. По его словам, во внутрицеховых столкновениях и у Толстого были претензии к Достоевскому, и у Достоевского к Толстому (формулируя этот тезис, носов активно жестикулировал).

Носов вспомнил историка литературы из XIX века Венгерова, который по молодости брал мини-интервью у писателей, «где-то поймал Достоевского» и спросил у него, как тот относится к Свидригайлову. Достоевский удивился: «А кто это?». И потом Венгеров написал, что у Достоевского слабая память даже на собственных героев:

— Я думаю, что Достоевский просто ушёл от ответа, не хотел с этим связаться. И, может быть, он действительно что-то забыл, а нам кажется, что автор всегда погружен в своих героев. Само произведение уже живёт своей собственной жизни. И слава богу…

Носов продолжил, что произведение у Достоевского, возможно, получалось, не так, как он задумал (так у многих писателей бывает): «при всех константах, которые были заданы им, оно развивалось уже как живой организм»:

— В конце концов, Достоевский зафиксировал мысль, что Раскольников на пожаре спас детей. Мы об этом узнаём позже. Нельзя было раньше донести это до читателя. Потому что если бы читатель узнал с самого начала, что Раскольников когда-то там, полтора года назад спас детишек, то как бы мы дальше читали роман?

— Детей он спас двоих. Хотя, казалось бы, мог бы спасти троих или одного, — дополнила ведущая.

— По-моему, там просто детишек... — задумался Носов.

— Нет, двоих: какой-то зачёт есть, — [под «зачётом» ведущая имела в виду убитых Раскольниковым старуху-процентщицу и Лизавету]

— Двоих, двоих, двоих, — послышалось из зала: — Там много численных совпадений. Достоевский любил совпадения, да непростые: все с петельками, с подвывертами.

***

 

Мой второй вопрос:

— Есть у вас в романе тема достаточно сквозная и выпуклая, в том числе со ссылкой на Достоевского — это тема зеркальности, можно сказать, «двойничества». Это первый тезис. Второй — у вас в романе, опять же, очень много не просто реминисценций, а прямых ссылок на разные художественные произведения с описаниями. Тут и Булгаков, и Гоголь, и даже Стоппард, который вытащил из Шекспира двух героев: Розенкранца и Гильденстерна. И хотя тема «двойничества» протянута от начала до конца, вы ни разу не упоминаете повесть Достоевского «Двойник». Почему? Может быть, потому что, как и сам Достоевский, считаете её неудачной, или по другой причине?

— Если бы я продолжал, я бы ещё несколько лет об этом писал. Об этом до бесконечности можно писать. Всё-таки герой сосредоточен на «Преступлении и наказании», а остальное — это повод. И два абсурдистских героя у Стоппарда появились словно из ниоткуда, и Раскольников у Достоевского тоже из ниоткуда появился. Мост не назван. Понятно, что это Кокушкин мост. И рядом Гоголь. То есть герой Достоевского прямо из Гоголя появляется. И он долгое время никакой. О нём что-то рассказывается, и в то же время мы о нем ничего не знаем. И вот он никакой, он откуда-то появился, непонятно зачем. Но мы уже всё знаем про Мармеладова, который всю свою историю рассказал, в том числе про дочь-проститутку, и исповедался, и напроповедовал. А про Раскольникова мы еще ничего не знаем, хотя Достоевский дает нам допуск в голову героя. Почему? Потому что герой изобретённый. Достоевский нас убеждает в том, что Раскольников существовал. Есть мемориальная доска в Петербурге на доме, который назначили домом Раскольниковым. А напротив доска, где жил путешественник и военный разведчик Пржевальский: десятки сериалов можно было бы снять о его жизни. Но никто не замечает эту доску, а все возлагают цветы к придуманному герою, который убил двоих человек. Есть целые экскурсии на тему, где проходил и куда поворачивал Раскольников. Я говорю, герб Петербурга сейчас можно было бы украсить топором, допустим. Это бы отличало атмосферу Петербурга…

Носов еще долго и подробно пересказывал и оценивал сюжет «Преступления и наказание», упоминал «бормочущего» Раскольникова и других героев романа Достоевского, но ответа на свой вопрос я, честно говоря, не понял.

 

***

На вопрос из зала о том, не было ли у Носова мыслей написать роман от имени «безумной литературоведки», которая всё в деталях знает о романе и возомнила себя старухой-процентщицей, или от имени сумасшедшего, возомнившего себя Достоевским (по мнению задавшей вопрос, герой Носова «так много говорит о Достоевском, что как будто ощущает себя не романом, о котором говорит мало, а именно его автором»), писатель ответил, что «с самого начала не хотел делать своего героя Достоевским», и охарактеризовал свой роман как искусственный. Хотя, по его мнению, «те, у кого крыша едет», могут вообразить себе что угодно и себя кем угодно. Его герой «вообще-то пытается другими глазами смотреть и на Свидригайлова, и на Разумихина, или во всяком случае, быть рядом с этими персонами». Затем перешёл к характеристике Алены Ивановны, о которой Достоевский «как раз в финале на эту тему тоже что-то рассуждает»:

— А, собственно, надо было её убивать-то даже в теории? То есть, что делает, опять же, Достоевский? Он делает так, что нам ее не жалко. Нам ее совсем не жалко, потому что, когда Раскольников промахнулся, показана ее крысиная косичка. Ну, ростовщица. Ну, и что? Никто не заставлял Раскольникова к ней идти, ходить к ней, приходить. Она берет, да, 10−20 копеек с него за кольцо и за часы. Справедливо или несправедливо она поступает? Раскольников не рассчитывал возвращать деньги. И со своей сестрой у неё тоже отношения какие-то не совсем понятные. И сестра показана тоже как не совсем адекватная, может, злодейка какая-то. Всё сделано для того, чтобы нам не было их жалко…

Далее было примерно в таком же духе. Ответа на вопрос не было. Или он был скрыт витиевато-парадоксальной мыслью писателя. 

Завязалась долгая дискуссия: жалко или не жалко читателям сестер, убитых Раскольниковым. Дискуссия вырулила на роман Достоевского в целом, на стили и взаимосвязи романов Достоевского и Толстого, а также на взаимоотношения двух великих писателей меж собой.

 

***

Читательница из зала опять и снова попыталась вернуть дискуссию в русло обсуждения «Колокольчиков…»:

— Получается, мы скатываемся на то, что Достоевский хотел сказать в «Преступлении…», а нам нужно обсудить героя романа Носова — именно то, что герой, который возомнил себя романом, думает об этом романе. Мы, получается, должны обсуждать рефлексию второго рода, но мы обсуждаем рефлексию первого рода.

 — Как складывается, так и обсуждается, — с улыбкой пошутила, разведя руками, ведущая.

Не представившаяся литературовед из зала рассказала, как она училась на филолога в Казанском университете и как они студентами на семинарах строили картограммы, где графически были показаны все герои «Преступления…» и связи между ними. Выступающей показалось, что, подобно «Преступлению…», роман «Колокольчики…» тоже «самоосуществился». Причем самоосуществился на трёх уровнях: «на уровне языка, который тяготеет к языку Достоевского XIX века, плюс современный язык («вплетаются и современные реалии») и ещё плюс много юмора». Выступающая привела примеры-цитаты: «пиво как триггер запустил роман», «раб неопределённых местоимений», «Раскольников-дурак — это главная тайна романа», «Свидригайлов — пособник Достоевского», «Евгения Львовна — сообщница убийцы». Читательнице показалось, что в романе «очень много таких классных постмодернистских моментов» и (она немного повторилась) «переплетения языка XIX века, современного языка и юмора». Наконец, последовал вопрос сразу двум участникам: редактору и автору романа: 

— Насколько весь этот конгломерат было легко писать и впоследствии редактировать? Были ли какие-то швы, которые пришлось исправлять на уровне стилистики?

По словам Носова, когда концептуальность сложилась в его голове, «писать было не так сложно». По сравнению с его «другими сочинениями» «Колокольчики…» писались «совершенно свободно», и ему было всё равно, что потом скажут.

Редактор романа Алла Шлыкова отметила, что «литературной редактуры практически не было». По её словам, «это был тот случай, когда мы имели дело с уже совершенно готовым текстом, и просто прошло две корректуры». Шлыкова захотела «сказать еще про одного автора этой книги: это Андрей Бондаренко, издательский дизайнер, который формирует многие наши книги, сейчас он один из лучших книжных дизайнеров, и он придал книге такой очень неоднозначный яркий облик». Шлыкова вспомнила, что дизайн «очень-очень долго обсуждали, крутили», а у Носова «к оформлению было двойственное отношение, но в итоге книга получилась такой, какой она получилась, в том числе благодаря обложке».

 

***

Опять мой вопрос. На этот раз ещё более расширенный:

— Хотя вы говорите устами своего героя, лирического или не лирического, очевидно, что многие вещи вы всё равно пишете, лично собой продуманные и интерпретированные. В вашем романе сказано, что Достоевский шифрует многие факты собственной жизни в романе «Преступление и наказание». Вот, например, 730 шагов, которые сделал Раскольников — это не просто шаги, а срок в те два года (730 дней), на которые сам Достоевский с братом взял в долг у заимодавца на издание какого-то журнала и не смог вовремя деньги вернуть. Или же выпитый Раскольниковым бокал пива и сумма оплаты за него — так иносказательно или зашифровано сказано о том, как Достоевский оплату за выпитое им самим пиво отнес на счет какого-то своего приятеля, не спрашивая его разрешения и даже его не уведомляя. Личная связь Достоевского со старухой-процентщицей — это то, что писатель в реальной своей жизни закладывал золотые или серебряные часы у ростовщика Готфрида и мечтал или якобы мечтал его убить, сам глубоко обдумывая детали. То есть Достоевский, согласно «Колокольчикам…», словно сублимировал, когда руками Раскольникова убивал старуху-процентщицу. Плюс камень, куда сам Достоевский много раз заглядывал и где, понятное дело, что все делают (отправляют маленькую нужду), и где потом его герой спрятал украденное. И у вас в романе подобных параллелей много. Один фрагмент из «Преступления…» со всеми подробностями убийства старухи в своём романе вы цитируете несколько раз: два раза точно, но, кажется, даже три. Теперь вопрос. Действительно ли вы считали (ну или пусть ваш герой считал, но мне кажется, что это вы от своего имени пишите), что Достоевский сублимировал свою собственную жизнь если не в образ, то во многие действия и мысли Раскольникова?

 

 

— У Достоевского не было задачи составлять какой-то шифр. Вряд ли он об этом задумывался. Но, опять же, если посмотреть глазами у пишущего человека, кто такой писатель? Он своего рода клептоман...

— Грабит действительность?

— …у кого-то усы утащил, у кого-то люстру с освещением, у кого-то какие-то эмоции и так далее. И больше всего пишущий, конечно, себя приватизирует, если можно так сказать. Это же не значит, что автор изображает, например, именно владельца этих усов. Всё значение прототипов мне кажется преувеличенным. Писателю надо что-то из чего-то создавать, вот он и создает. То есть в первую очередь он клептоман, во вторую, наверное, психотерапевт, поскольку должен сделать это убедительно, внушить читателю мысль о том, что это всё правильно, что так и есть, и заставить читателя читать. Самое главное — заставить читать так, чтобы нельзя было оторваться. Чтобы читатель сам не понимал, зачем читает, но читал. Может быть, читатель в конце и спросит себя: что это было, и зачем я читал? Но вот задача писателя все-таки такая: он такой психотерапевт. И, конечно, Достоевский был психотерапевтом на уровне гипноза. И по жизни, видимо, таким был. Сублимировал ли, он я не знаю… То, что он не любил кредиторов, всем известно. Мне кажется, что если бы надо было испортить отношения с Достоевским, то надо было дать ему в долг […] Про всех кредиторов он, по-моему, высказался так или иначе в своих письмах. Жизнь такая сложная, и сложные отношения... Насчет «хотел или не хотел убить» есть свидетельство его племянницы. На даче Достоевскому предоставили второй этаж, где он ночью работал. Лакей, которого к Достоевскому приставили и который должен был следить, чтобы у писателя не случилось припадка, сбежал, потому что Федор Михайлович хотел кого-то «убить». А это так Достоевский работал, по-видимому. Он так воображал вслух […] И на самом деле кто его знает, что у него на уме было и кого он хотел убить тогда? Я вообще думаю, что Стелловского [издателя] мечтал в своих фантазиях, потому что Стелловский Достоевского, можно сказать, ограбил… Хотя тоже интересно, чем плох был договор со Стелловским? — [очевидно, аллюзия к сюжету вокруг романа «Игрок»]: — Я вот считаю, что если бы современному автору предложили этот договор, он был бы счастлив…

Носов порассуждал о том, платили ли и сколько платили в XIX веке Достоевскому за его рукописи и переиздание книг (и платят ли писателям в наше время).

 

***

Вопрос девушки из зала:

— Сергей Анатольевич, давайте представим, что я сошла с ума, вообразила себя вашим романом «Колокольчики Достоевского». Скажите, пожалуйста, как я должна убедительно написать свой текст?

— А вы вообразите что-то другое. Это не ваше, мне кажется. Каждый должен писать свое и по-своему, — заулыбался Носов.

— Я уже хочу! — настаивала девушка.

— Тогда надо прислушаться к своему внутреннему голосу, и он подскажет. И надо, с одной стороны, постараться раскрепоститься, а, с другой, должна быть внутренняя суверенность. Обязательно.

Снова со своим вопросом вылез автор этого репортажа:

— Мой вопрос касается «треугольников» в романе, о которых вы говорите, как об «образе геометрических фигур», но не в смысле любовных-нелюбовных отношений, а в качестве взаимосвязи героев меж собой. Как этот образ треугольников к вам пришел? Или вы где-то его подсмотрели?

— Так и пришел, а почему нет? Ну все о двойниках говорят. А где двойник, там и третий получается. Треугольник — жесткая фигура, на ней всякие каркасы и все остальное держится.

— Но вы это с инженерным образованием Достоевского связали. Вернее, ваш герой связал…

По словам Носова, «тут никакого особого открытия нет». И как писатель он на этом образе не настаивает, это его герой настаивает. Возможно, эти «треугольники» есть и в других книгах Достоевского, но в «Преступлении…» они выражены наиболее ярко: «двойники и какой-то третий: прямой угол — или равносторонний треугольник, или равнобедренный» (рукой Носов почертил в воздухе):

— Вот треугольники: мать-дочь-Раскольников; две сестры-их убийца, ну и так далее. Я думаю, что никому это в голову не приходило, потому что идея сомнительная.

 

***

Вопрос из зала:

— Кто-то должен был спросить про «мирт». Что имеет в виду герой, почему он так навязчиво это слово употребляет? И вторая часть тоже связана с символизмом. Для меня вторым мощным символом являлись пауки: эта баня с пауками, которую герой постоянно упоминает применительно к своей жизни и к своей палате с тумбочкой. Из кусочка презентации вашей книги на ютуб можно узнать, что когда вы покупали, по-моему, «Бесов» Достоевского, то из книги выскочил то ли таракан, то ли паук, то есть тоже какое-то мерзкое насекомое. И это тоже связалось в один ассоциативный узел…

Носов согласился, что, когда он скупал старые книги и потом принёс их домой, из «Бесов» выскочил таракан, («у нас дома тараканов никогда не было») и убежал «с концами» («я не смог его поймать»). Писателя «поразило это обстоятельство». Носов сослался на «Преступление…» и Свидригайлова, который описывает их в разговоре с Раскольниковым как пугающий и мрачный образ загробной жизни — «деревенскую баню, закоптелую, а по всем углам пауки, предполагая, что никакой другой вечности после смерти может и не быть». Про «мирт», по словам выступающего, он может «наговорить с три короба: это с вечностью как-то связано, с вечной любовью». Задавшая вопрос предложила свою интерпретацию, поскольку читателя можно считать «немножко соавтором» и можно «чего-то напридумывать». По её словам, «мирт в силу каких-то функций своим резким запахом, согласно эзотерике, отпугивает негативную энергию, и в том числе хранит от сумасшествия».

 

 

— Ух ты! — восхитился Носов: — Оно само так получается и происходит.  Какие-то смыслы соотносятся, и вдруг возникает такой резонанс. Я думаю, что и у Достоевского на каких-то локальных участках романа получается самоосуществление. Так и должно быть, в принципе, у всех прозаиков. Потому что сложная задача создать датчик случайных чисел, как в математике. В ряде случайных чисел всегда находится какая-то закономерность. И в сложном тексте вдруг начинают появляться какие-то, как я это называю, репрезентарные смыслы. Если другой фон немножко ослабить, они проявляют себя и как-то самообразуются. Про вечность я знал, а то, что мирт отпугивает сумасшествие, не знал. Смысле живут своей жизнью уже независимо от автора.

— Вы всё время хвалите Достоевского, а нам хочется похвалить вас за то, что у вас всё сумоосуществляется, что у вас появляются дополнительные смыслы. И это признак поистине талантливой книги, — реплика из зала.

 — У меня в связи с миртом еще вопрос, а почему в книге героини названы Кира Степановна и Евгения Львовна? Откуда взялись эти имена? — это уже вопрос ведущей Гаянэ.

— А вы мне объяснили в рецензии, я читал…

Автор этого репортажа попросил объяснить, поскольку рецензию прочитать не успел.

— У Достоевского есть такие отчества, а самих имен нет, — начал отвечать Носов и снова перешёл к характеристике романа Достоевского и его героев. Например, рассказал о «какой-то загадочной фигуре отца Раскольникова, о которой сказать почти нечего в отличие от отцов второстепенных героев, про которых что-то сказано (кто как женился, кто как умер); а отец Раскольникова только в его сне присутствует». По словам Носова, только «в конце мы узнаем важную деталь, что, оказывается, отец Раскольникова писал повести и стихи и посылал в какой-то журнал, а там их не приняли».

— Я не понял, про имена ответ, — снова включился я.

За Носова ответила Гаянэ Степанян:

— Скажу о своём прочтении романа «Колокольчики..». Евгения Львовна — это Лев Мышкин, а Кира Степановна — Степан Верховенский. Самих имён Евгения и Кира я у Достоевского не вспоминаю.

— То есть это ваша интерпретация, да? — уточняю я у ведущей: — Автор так не думал?

— Автор с радостью соглашается, — с радостью согласился Носов.

Смех в зале.

 

***

В зале возник вопрос к Носову «про писательскую кухню». Вопрос задала редактор романа Шлыкова:

— Вы сначала все это изучали, обращались к черновикам и к первым публикациям, а потом сложился роман, или уже по ходу написания или обдумывания структуры романа вы обращались к черновикам и к первым публикациям? Были ли у вас какие-то гипотезы, которые не подтвердились, и Достоевский стал с вами спорить?

Носов почесал голову и «стал вспоминать, откуда ноги росли». Писатель, снова переходя к аналогиям с текстом Достоевского, вспомнил давнюю дискуссию, где обсуждался вопрос, «зачем Раскольников убил Алёну Ивановну». По мнению Носова, «сложно ответить» и он «сейчас затрудняется ответить, ибо это сделать вообще невозможно: какая-то такая недосказанность». Роман «Преступление…» обладает «свойством недопрочитабельности: он как бы не прочитывается до конца». Далее получилось, на мой взгляд, не совсем логичная рефлексия Носова вслух:

— Такая проблема была у автора. Он всё время пытался это мотивировать. И теория тоже возникла не сразу, а уже во второй половине, когда он начинает это рассказывать… Я уже не помню, что я там говорил, у меня свои какие-то идеи. Я как-то думал: так или так? Я как-то задумывался, читал там и прочее… Не знаю… Догадка моя такая, что он [Достоевский], получается, возвращается из Висбадена, он уже написал какой-то текст, неизвестно какой… А, нет, известно: 15 октября 1865-го года он сюда возвращается, это такой важнейший день, как мне кажется, потому что он в этот же день идет и сдает за 38 рублей свои золотые часы, которые с большим трудом ему возвратили, когда он проигрался в рулетку. К этому моменту 300 рублей аванса от Каткова он должен был получить (может, их и получил), зачем тогда ему надо было идти и сдавать часы? Мне кажется, что Достоевский как раз моделировал эту ситуацию: ему надо было увидеть, как все происходит, в том числе реакцию человека. Такое впечатление, что когда мы прочитаем эпизод прихода Раскольникова на пробу, то увидим, что это очень похоже на то, как если бы пришёл сам писатель, который бы хотел написать этот эпизод. У писателя и Раскольникова одинаковый интерес увидеть, что и как. Раскольников смотрит, где там что расположено, у него план совершить преступление. И автору, который задумал роман об этом, сдавая часы, тоже надо увидеть, что, где и как. Они взаимозаменяемы. Мне эта ситуация понравилась.

 

***

 

 

И, наконец, последний вопрос от читательницы (поскольку музей уже закрывался):

—  В романе есть один загадочный для меня момент. Уже были упомянуты Кира Степановна и Евгения Львовна, которые якобы являются близнецами, при этом у них разные отчества. Тут же рядом в тексте упоминаются братья Диоскуры, у которых тоже были разные отцы, это подчеркивается. Известно, что один из братьев был смертный, второй — бессмертный. Могу ли я сделать вывод, что среди докторш одна тоже является смертной, а вторая бессмертной, потому что рассказчик планирует одну из них убить?

Носов отверг идею, что его герой планировал кого-то убить. По словам автора «Колокольчиков…», Кира и Евгения — «может, это один человек, а, может, их две».

— Я вообще сомневалась, что их две, — вставила ремарку ведущая.

— И вообще находится ли мой герой в этой клинике, и вообще кто он, и что это такое — это вопросы, — продолжил Носов: — Может быть, у него совсем другое умопомешательство, а у этого фона еще какая-то вторая производная от этого всего.

— Очень разное прочтение, — комментирует ведущая.

 — Есть хорошая правда, что нельзя включаться в систему бреда, а мы включились, — реплика из зала.

— Я включилась по полной, — пошутила Гаянэ: — Я под конец решила, что интересно было бы оказаться в одной палате с «Преступлением и наказанием» и ещё, например, с «Воскресением» Толстого — [имеется в виду: с людьми, вообразившими себя этими романами]: — Оказаться и послушать, о чем они там будут разговаривать.

— Вышли бы оттуда Анной Карениной, — это уже моя неудачная шутка.

…Началась автограф-сессия.

P.s. Когда этот репортаж уже был подготовлен к публикации, стало известно, что «Колокольчики Достоевского» вошли в короткий список престижной литературной премии «Ясная поляна».