Литературная критика

 .

 

В Булгаковском доме в литературном салоне Андрея Коровина состоялась презентация книги Евгении Киселёвой «Круги человечьи».

Хозяин и ведущий салона Коровин по традиции перечислил тех классиков русской литературы («я не беру, конечно, Пушкина и Цветаеву, которые не дожили до создания Булгаковского дома»), кто «выступал в этом зале». Коровин также напомнил, что в этом сакральном месте также «не раз представляли свои первые книги молодые начинающие авторы». По словам ведущего, неважно, в каком возрасте автор начинает писать, «это может случиться с каждым в любое время его жизни». Коровин рад, что «традиция, когда авторы свою первую книгу представляют именно в Булгаковском доме, сохраняется».

 

Евгения Киселёва и Андрей Коровин.

 

С Евгенией Киселёвой Коровин познакомился благодаря Волошинскому конкурсу, в год их знакомства проходившем в Калининграде. Она подала на конкурс свою рукопись, а потом «приехала на фестиваль, поучаствовала в мастер-классах». А в прошлом [2025] году «Женя уже как полноправный участник фестиваля участвовала в поездках по Красноярскому краю, выступала перед читателями, рассказывала о романе», который сегодня презентуется, а тогда только готовился к изданию:

— И вот наконец книга вышла, — продолжил говорить вступительное слово Коровин: — Более того, я знаю, что уже готов, кажется, и второй роман. Женя не останавливается на достигнутом, и это очень важно, потому что иногда, как вы знаете, у писателей случается ступор. Мы это часто видим особенно в американском кино: писатель сотворил один роман, прозвучал с ним, и дальше ходит, мучается и говорит: «Нет темы, мне не о чём писать. На какую бы тему мне написать второй роман?» И это ставится во главу угла. Я несколько таких американских фильмов видел: писатель написал один роман, а о чем писать второй, не знает. Проходят годы, его пинают, говорят: «У тебя больше денег нет, тебе жить не на что. Напиши хоть что-нибудь». И тогда он приступает. К счастью, это не наш случай. Я надеюсь, что и третий роман у Жени не за горами. Приятно, что её вхождение в литературу началось, на мой взгляд, с очень правильного пути.

Правильный путь — входить в литературу рассказом. Киселева, продолжает ведущий, изначально так и сделала. Своим рассказом «Подземелье помнит» писательница «прозвучала в “Новом мире” — это главный русский литературный журнал в России, и он до сих пор, к огромному к счастью, существует, хоть в последнее время и висит на волоске». Также, по словам Коровина, и через ворота Булгаковского дома и Волошинского конкурса и фестиваля «много достойных прозаиков и поэтов пошли в литературу, это тоже уже классический путь». Поэтому ведущий «абсолютно уверен, что у Жени в её литературной судьбе всё будет очень хорошо»:

— Все, наверное, знают, а кто не знает, узнает прямо сейчас, о том, что предисловие к этому роману и напутственные слова Жене написал Анатолий Андреевич Ким, классик русской литературы, известный всему миру и переведённый на множество языков. Внимание такого большого мастера литературы к начинающему автору — это уже само по себе много говорит о том, кто перед нами сегодня будет выступать. На этом я прекращу дозволенные речи и передам слово автору Евгении Киселёвой.

 

 

***

Виновница сегодняшнего торжества напомнила, что это её первая презентация первого романа. По её словам, она родилась и всю жизнь живёт в Москве, по образованию врач, «но реализовалась, скорее, как управленец в сфере здравоохранения». Всё у неё «было в общем-то хорошо, но в 2020 году пришла пандемия, которая очень сильно повлияла и на медицинское сообщество, и на картину мира в целом». Но, как ей кажется, «куда более значимые изменения произошли во многих отдельных людях, личностях: сместились приоритеты, гармонизировались души, либо, наоборот, [в них наступил] дисбаланс»:

— Люди на многое стали смотреть по-другому. И многие действительно стали находить для себя какие-то новые не то чтобы занятия, а новое дело для души. И это дело стало действительно весомо именно в то время. Если в 2021 ещё могло казаться, что пандемия закончится и всё будет, как в 2019-м, то в 2022-м стало понятно, что всё будет по-другому. Эти изменения коснулись и меня. Именно в 2022 году я впервые решила всерьёз заняться литературной деятельностью.

Евгения, хитро улыбнувшись, тут же сообщила, что в её «словах сразу несколько подводных камней»:

— Что такое всерьёз? По моим ощущениям, у каждого своё собственное «всерьёз». Для меня это было то, что я решилась наконец кому-то показать вовне мной написанное. Я стала рассылать свои рукописи по конкурсам, где их неминуемо кто-то должен был прочитать. Для меня, как достаточно замкнутого человека, это был действительно большой, трудный, серьёзный шаг. С этого всё началось: я сказала себе, что решила заняться литературной деятельностью — писательством.

Хотя на самом деле Киселевой кажется, что она «ничего не решала, а просто в какой-то момент своей жизни поняла, что не может не писать». За неё о писательстве решило «ЧТО-ТО»: «Тут даже мало что есть осознанного». Почему именно занятие литературой, которое для всех её родных, друзей и коллег стало неожиданностью? Она «варилась в этом сама» и никому не рассказывала «буквально до момента публикации в “Новом мире”». Хотя её и поддерживали родители, она «была, безусловно, одинока».

Для самой Киселёвой занятие писательским делом «сюрпризом не стало»:

— Совсем недавно во время переезда, мне попались на глаза, или, даже можно сказать, угодили в глаз, мои детско-юношеские сочинения. Я нашла свои сказки, небольшие фантастические рассказы, немножко стихов, то есть всё, что писалось ещё в школьные годы. Очень умилилась. О многом, что со мной когда-то было в жизни, я вообще, в принципе, забыла. Но у меня на компьютере есть вордовский файлик. Перед сегодняшним вечером я даже специально проверила дату создания файла: февраль 2015 года. Этот файлик все эти годы путешествует за мной с компьютера на компьютер. Он называется Фразиозорий. Тоже немножко отдаёт медициной или санаторием. И не только. Я проверила в интернете слово «фразиозорий», его там не нашлось. Значит, это слово с того самого времени только моё. В этом файлике я собирала маленькие отрывочки: абзац, несколько абзацев, зарисовки, иногда даже просто отдельные метафоры. Конечно, что-то из этого перекочевало в книгу, о которой сегодня будем говорить. Но файл продолжает жить своей жизнью. Он полнится, ширится, разбухает буквально на глазах, что меня не может не радовать. Есть такое связующее звено, которое со мной уже много-много лет, задолго до того, как я приняла решение всерьёз что-то писать…

 

***

 

Евгения бесконечно благодарна издательству «Пальмира» и издателю Вадиму Назарову, потому что «сама бы нашла тысячу причин», по которым не стала бы публиковать «такое достаточно своеобразное произведение, да ещё и совершенно начинающего автора».  

В чем своеобразие?

Во-первых, по словам Киселёвой, «в принципе, даже сложно назвать жанр этой книги». Кто-то из её первых читателей сказал, что это притча, но притча на двенадцати авторских листах — это перебор. Возможно, продолжает автор, это отчасти фантастический роман. Но несколько говорящих зверей и тройка призраков — это, по её мнению, маловато для того, чтобы считать текст чистой фантастикой. Магический реализм? Когда автор писала, много раз «перечитывала, редактировала, и когда уже готовилась к сегодняшнему вечеру», она не почувствовала в романе магического реализма. Для Киселёвой книга «абсолютно реальна, возможно, где-то с моментами сна и полусна». Писательница полуповторилась для закрепления мысли в головах слушателей, сидевших в зале: она «не чувствует в романе волшебства», для неё книга «живая и абсолютно настоящая». Поэтому, когда она писала синопсис, то назвала текст романом-метафорой. И это, по мнению Киселёвой, отражает если не всю книгу, то самую важную её часть.

 Во-вторых, необычность романа в том, что, по словам автора, она «использовала довольно странный язык, тоже очень своеобразный». До романа она писала малую прозу (рассказы), где «совершенно другой язык» — конечно, там «тоже густые тексты, которые полны символов, метафор, но они другие». И второй роман, который сейчас отлёживается и ждёт своей финальная редактуры, по словам Киселёвой «тоже другой». Язык, который автором использован в «Кругах человечьих», «даёт отсылку то ли к притчам, то ли к мифам и легендам, иногда к сказкам, он не современен, а отдельные слова немножко надуманы». По словам Киселёвой, «местами язык, возможно, даже просто загрязнённый». Но она «приняла решение оставить его таким, потому что, по правде говоря, книга во многом писала себя сама, книга сама избрала свой ритм и этот язык». Поэтому, снова сакцентировала мысль писательница, она «решила оставить его именно таким, какой он есть».

Несмотря на всё сказанное, «издательство с большой нежностью отнеслось к книге». Были выслушаны и приняты идеи Киселёвой по обложке: результат ей «безумно нравится, он превзошёл все её ожидания». Было также принято и её «видение аннотации к книге и многие другие моменты, которые были автору важны». Посему Киселёва «любит в этой книге абсолютно всё от и до».

 

***

Если бы Киселёву, по её словам, не поддержал «удивительный и мудрейший человек и по совместительству гениальный русский писатель» Анатолий Ким, то «ничего из этого не было бы возможно».

— Идите к нам, — поманила писательница классика двумя руками (и облизала губы так, что можно было ненароком подумать, что высунула язык).

 

 

По словам Кима, «есть писатели, которые появляются в какую-то эпоху и освещают мечты, чаяния и всякие перипетии этой эпохи». Так образуется «писательский литературный мейнстрим и постепенно устанавливается субординация: кто повыше, кто пониже». Но есть также писатели, «которые приходят ниоткуда и конкретной эпохе не принадлежат». Ким сделал оговорку:

— Конечно, если бы не было войны 1812 года, не появился бы роман Толстого «Война и мир». Если бы не было Первой и Второй мировых войн не появились бы писатели-экзистенциалисты. Если бы не было нашей революции, не появился бы писатель Булгаков.

По словам Кима, каждая эпоха и каждый писатель, связанный с той или иной эпохой, не знают, что будет впереди: например, «Толстой и Достоевский, которые глубоко знали трагедии и душевные глубины своего времени, не были в курсе, что такое “душегубка”, не ведали о массовом механизированном уничтожении людьми других людей, когда человек человека пускал в дым, как будто трубку курил». А «хозяин этого дома [Ким имел в виду Булгакова] не знал о том, что будет Хиросима и Нагасаки, когда одни люди на других наслали апокалиптическую гибель».

По словам выступающего, каждый вновь приходящий в литературу писатель знает нечто такое, с чем прежние не были знакомы. Когда Ким стал «читать рассказы Киселёвой и особенно её роман», то «вдруг понял, что она как писатель знает что-то такое», чего не знает он. Познакомившись с Евгенией лично, «стал допытываться». В их разговоре «промелькнуло, что она, будучи медицинским работником, наблюдала пандемию то, и что было с людьми в эту пору: их гибель в огромном госпитале — это такой же уход, как в Освенциме». Уходили «отчуждённые друг от друга люди, которые в этом мире должны жить в братстве». По словам Кима, «такая молодая и прелестная» Киселёва «всё это познала». Классик русской литературы «вдруг понял», что «ей известно кое-что именно из нашей эпохи, ибо что бы сейчас ни происходило, всемирная пандемия — это тоже эпохальное явление».

Ким «когда-то преподавал в литературном институте», и у него «было много учеников, один из которых сейчас сидит здесь». Сам Ким, по его словам, «всегда в работах своих студентов искал то, что не принадлежит мейнстриму»:

— Любой человек уникален, неповторим и не повторён. Прибудет в этот мир таким и уйдёт таким. Каждый из нас такой. И я ценю больше всего то, когда у писателя вдруг появляется что-то связанное только с ним. Неповторимое и не повторённое.  Это я сначала заметил в двух рассказах Евгении, а потом уже в романе. Вот она пыталась самоопределиться, что это за жанр: то ли реализм, то ли символизм, то ли фантастика. Нет, это всё не то. Природа романа объяснима первой строфой Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Самозаменяемость Слова. Слово порождает книги, литературу, поэзию. Через слово происходят научные открытия. Все формулы тоже как-то словесно читаются. Есть такая особенность слова: оно переходит в реальность человеческой души. Душа — это реально. Через слово, хоть это вроде вещь и не органическая, материализуется душа человека. Больше всего это проявляется в литературе: прозе и поэзии.

Ким не знает, «откуда к Евгении пришло желание… нет, не желание, а повеление писать». Как не знает он, откуда когда-то пришло такое повеление к нему самому. Когда-то он «был художником и не должен был стать писателем». Но пришло повеление и властно схватило его. И он не «смог не подчиниться этой силе». Это «волевое начало» дало Киму «инструментарий и реализацию». У Евгении Киселёвой, по словам выступающего, первая книга — это «реализация чего-то таинственного, единственного, неповторимого и не повторённого», названия чему он «не знает».  Как писатель Ким ожидает от нее «самых удивительных неожиданностей».

Ким дал молодой писательнице совет не обращать внимания на громкую известность, которая на неё вот-вот обрушится. Хотя тут же оговорился, что «может быть, и нет, не обрушится». Если не обрушится и будет полное молчание, то на это тоже не стоит обращать внимания. По его словам, не надо связывать свою литературную судьбу «с такими явлениями, как успех, положение, Союз писателей, большие гонорары». Как многие писатели стали богатеями, Ким не понимает: «напишут две-три книги и уже чудовищные богачи». Ким думает, что всё это Евгению не касается (смех в зале).

В финале речи Ким снова обратился к евангельской цитате, которую уже упоминал: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»:

— Бог всемогущ. Он Творец. Он сотворил всё. Я где-то уже и в научных текстах прочитал, что Слово может преобразовать материю, может воздействовать на материю, на живую ткань. Словом можно излечить. И Словом можно убить…

И это «колдовство Слова», к которому Ким, по его словам, сам только приближается, «оказалось свойственно Евгении Киселёвой: если судьба её сохранит, а ранний успех её не остановит, то в дальнейших своих книгах её Слово будет превращать нечто в жизненное явление, которого нет, но которое [будет] перед нами». Это и сейчас есть: Ким привёл пример из её текста, где говорится о змее, волке («с его вечной озабоченностью пожрать») и о городе, «который символически оживает»:

— Контент жизни охватывает змею, лося, трактир, город, и всё это живое и всё пульсирует. Этот роман очень заинтересовал меня тем, что я так не умею писать, несмотря на весь мой долгий путь и опыт.

 

***

 

 

Киселёва объявила, что «долго выбирала, что читать, и ещё дольше потом определялась, с чего же именно начать». Решила начать «с самого неожиданного места, то есть с начала» — с «Пролога. Дедовы сказки» о юле, которую Ким в предисловии назвал главным героем романа (цитирую несколько начальных абзацев):

«Юла хорошая игрушка, правильная. Она намекает, готовит, подводит. Понятно, каждому своим умом предстоит смысл её предвестий постичь. И всё же славно, что хоть она детям путь рисует да направление указывает.

Так частенько говаривал дед. Женщины же лишь головами качали, слушая мудрствования старика о столь обыденном предмете.

Юла была деревянная, потускневших цветов, вроде когда-то именовавшихся зелёным и красным, с пятнами тёмного дерева на боках, там, где краска уже облупилась вовсе.

Женщины постарше часто обещали себе сберечь копеечку, отложить её в тайный ящичек, чтобы, когда в доме вновь появится ребёнок, непременно приобрести юлу новую, яркую. Они видели в том обещание, что детство следующих за ними будет иным, а значит и всё дальнейшее житие их украсится. Таким они находили выход из круга, существование коего отрицали.

Те же, что помладше, разглядывали юлу с тайной грустью, причины которой они знали ещё совсем недавно, но успели позабыть. А под потолком, не позволяя обнаружить себя до правильного времени, рука об руку парили предчувствие разлуки с собственным дитём, предвидение длинного пути его, полного страхов и испытаний, и известная надежда на его возвращение…»

Закончив читать фрагмент, автор пояснила, что «это был самый длинный текст из запланированных». Книга, по словам Киселевой, датирована 2026 годом, хотя впервые писательнице «удалось подержать её в руках уже за несколько дней до новогодних праздников». В конце книги писательница отметила даты с 10 марта 2024 года по 4 ноября 2024 года, потому что она «прекрасно помнит дни, когда начинала роман писать и когда закончила». Поскольку для неё «даты были важны», то они есть в книге. После написания «примерно два месяца ушло на редактуру, в рамках которой роман с тринадцати с половиной авторских листов сократился до двенадцати». И это, по мнению автора, «пошло роману на пользу».

Довольно часто писательнице, по её словам, задают один вопрос. Здесь и сейчас Киселева «решила ответить на него сама по доброй воле и сразу». Все, кто её знает, хорошо знают, что она «в общем и целом человек плана». Писательница, по собственным словам, организованная, у ней «всё-всё расписано», она ко всему «долго, творчески и методично» готовится.  Когда Киселева слышит, что у книги тоже должен быть план и сценарий, то полностью («очень искренне, вот прямо в глубине души») с этим согласна. Впервые она задумалась о плане, когда у неё уже было написано примерно два авторских листа. Поняв, что «получается что-то неотвратимо большое», автор написала план. Второй раз она вспомнила о плане, когда было написано примерно листов шесть. Киселева заглянула в план и поняла, что «всё пошло категорически не по плану». Поскольку «книга писала себя сама», автор «очень далеко ушла от того, что изначально думала и собиралась делать». В третий раз писательница заглянула в план, когда у неё уже «было готово листов десять» — и всё опять было не по плану, но переписывать план она уже не стала:

— Всё, что я хотела сказать, я оказалась не в состоянии уложить в план, но всё оно на самом деле в итоге оказалось здесь. Однако оказалось в самых неожиданных местах и в самом неожиданном для меня самой виде.

Писательница зачитала «два отрывочка»: «пару абзацев, которые были написаны первыми [10 марта 2024 года], и один абзац, который был написан последним» [4 ноября 2024 года] Цитирую эти фрагменты:

«Он уменьшился в размерах, и продолжал уменьшаться, пока не очутился вдруг вновь окружён людьми. Мимо него то и дело простукивали чьи-то туфельки, башмачки, галоши. Пролетали, развеваясь в потоке ветра, ими же и создаваемого, ткани юбок, тёмные, тяжёлые, шершавые ткани, скудных, неизъяснимых, мёртвых цветов. Вот чья-то юбка полоснула его по щеке. А может, то была лишь зазевавшаяся стрекоза. Он видел перед собой женские руки, суетливые, тёплые и вечно влажные в нескончаемом ритуале омовения дома, детей, стариков, растений в саду, всего грешного мира. И вот Пётр, совсем маленький, посреди башмаков и юбок, запрокидывает голову, пытаясь увидеть чьи-то глаза. Ему очень важно увидеть чьи-то глаза. Предоставленный сам себе, беззащитный пред самим собою, ещё не желающий отправляться в путь, а всё же предчувствующий дорогу, он инстинктивно верит, что чей-то ласковый взгляд может стать для него якорем, который остановит его, удержит, предотвратит его скольжение, откалывание, исчезновение. Но вместо глаз на фоне бездушного голубого неба в россыпи жалящих лучей солнца он видел очертания голов, большие воздушные шары, неровные, инопланетные головы, с тяжёлыми конструкциями из волос, обезображивающими контур…»;

«Когда Пётр вновь открыл глаза, свет в комнате его был жёлт и ласков, а её уже не было рядом. Он поднялся с кровати, умыл лицо и руки тёплой водой. Затем, подойдя к столу, выпил ещё дымившийся чай. Около входной двери он надел начищенные сапоги свои, и, прихватив верхнюю одежду, собрался выйти. Но вдруг взгляд его был притянут зеркалом, где на этот раз он очутился не один. Водянистая поверхность в глубине своей показала ему и другую фигуру, нагнувшуюся над плитой с черпаком в руке. Второй рукой она приподняла крышку с одной из кастрюль, и вот уже черпак кружит внутри кастрюли, разгоняя густоту каши и пустоту внутреннюю тоже. Как только он вышел из дому, фигура в зеркале извлекла черпак из кастрюли и накрыла ту крышкой, а затем поспешно водрузила и черпак сверху, будто желала без промедления освободить обе руки свои…»

Писательница задала то ли риторический, то ли самой себе вопрос: зачем она прочитала текст, смысл которого без контекста и всего остального окружения слушателям не очень понятен? Оказалось, вопрос был самой себе, ибо автор на него ответила: «хотела, чтобы все поняли, в каком она уже была состоянии, когда дописывала» роман. Книга «кружила и мотала» писательницу, была настолько близко у сердца, что последние слова оказались именно такими. Слова, которые автор написала первыми, располагаются в тридцать первой главе. Слова, написанные последними — в тридцать третьей:

— Это ещё немножко про то, как писался этот роман. Как это описать по-другому, я не знаю…

 

***

 

 

Автор попыталась рассказать об «основной идее книги», снова начав с вопроса самой себе: почему в названии романа оказалось слово «круги». Ответ был таким:

— Почему именно «круги», я сама сказать не могу. Это, наверное, 2022 год, когда у меня появилась навязчивая идея о том, что всё идёт по кругу и что всё происходящее уже было. Было всё, что мы сейчас переживаем, несмотря на то что даже за последнюю пятилетку событий выпало немало и очень разнообразных.  У нас ещё страна такая, что каждое поколение переживает несколько достаточно эпичных перемен. Я почему-то почувствовала, что всё повторяется. Размышляя чуть позже уже об этом, я думаю, что на самом деле отчасти меня эта идея берегла: значит, и то, что сейчас происходит, тоже пройдёт, а будет что-то другое, что тоже случалось. Идея берегла меня, наверное, от чересчур близкого и, возможно, даже разрушительного восприятия реальности. Отчасти какое-то время, но всё-таки защищала. Почему я решила перенести мысль на бумагу? Возможно, даже из благодарности. В книге есть целая легенда о кругах. Она проносится в размышлениях Старого Лося. Размышления старого лося — это для домашнего чтения. А я прочитаю отрывок про Зайца. Некоторые из вас его уже слышали на Волошинском фестивале, это был первый текст из этой книги, который я читала. Мне кажется, он принёс мне удачу (цитирую первые абзацы прочитанного):

«Простор. Чистый, бескрайний, беспрепятственный. Прямо — притягательно, но запретно. Для него не существует прямо, как не существует смерти до самой встречи с ней.

Для него сотворено некое неопределённое вперёд. Нет ничего более изменчивого, чем вперёд. Любой шорох, оклик, непроизвольный поворот головы, и вот уже новое вперёд распахивает свои объятья, и зовёт, и манит.

Заяц понимал, что врагов у него множество. Он чувствовал их каждым волоском тельца своего, втягивал подрагивающими ноздрями их запахи, слышал шелест травы и треск мельчайших веточек под их шагами, улавливал малейшую тень, угрожавшую ему со спины.

Вначале он знал об опасности совсем немного. Он чуял её повсеместно и не умел назвать по имени. Имена открылись позже. Как и образы. Но с самого начала он знал, что она повсюду…»

 

***

Поэт, переводчик и литературный редактор Геннадий Калашников сначала извинился перед старым другом Анатолием Кимом, что по уважительным причинам не присутствовал на его вечере, который прошел недавно ровно в этом же месте (Ким из зала откликнулся, что извиняет).

 

Геннадий Калашников

 

Калашников отметил, что, читая роман, он «задавался теми же вопросами, которыми задавалась» и его автор:«Только она задавалась по плану, а я хаотично и без плана». Выступающий «всё думал», с чем же он имеет дело? Вещь, по его словам, «необычная и для него непривычная: и по языку, и по своему строению, и по всему остальному». По мнению выступающего, «то, что делают персонажи Жени — это совершенно необычный ход, который она интуитивно нащупала», но у этого «есть своя литературная генеалогия».  Ему это напоминило незавершённый франкоязычный роман польского аристократа Яна Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе» о снах: «где один сон входит в другой сон, а в него третий и четвёртый, и эти сны вращаются в бесконечном калейдоскопе». По его словам, в романе Киселёвой подобным образом происходит вращение сюжетов.

Роман Киселёвой напомнил Калашникову также философский роман в повестях «Русские ночи» Владимира Одоевского (он же автор «Городка в табакерке»). По словам выступающего, «Русские ночи» — замечательное произведение, где «люди рассказывают друг другу всякие истории, которые плавно перетекают одна в другую, и получается какое-то единство». «Круги человечьи» напомнили Калашникову и «Игру в бисер» Германа Гессе, где «Магистр игры Йозеф Кнехте выходит из игры, нарушая все правила». В конце концов, её роман напомнил ему кафкианский «Замок», в который герой никак не мог пройти: «он идёт по кругу (это не спираль, это круг), но у него ничего не получается». Такие возникли литературные ассоциации.

Калашников вспомнил, что «есть такой термин “эфемерная литература”», в которой сам он «не очень начитан». Представителем этой литературы «является такой очень модный сейчас американский писатель Говард Филлипс Лавкрафт, а из наших, это, наверное, Юрий Мамлеев». Сам выступающий не большой поклонник Мамлеева, но «это всё-таки жанр, который существует». Калашников обозначил жанр «химерой», высказав гипотезу, что «если подумать, то и человек — крупная химера». По его словам, «это не отрицательная характеристика, а просто такая констатация».

Ни одно из названных определений жанра (магический реализм, фэнтези, притча), по мнению Калашникова, к презентуемому роману не подходит. Его также «не удовлетворяет «роман-метафора»:

— Если брать ассоциации из вещного мира, это напоминает какой-то средневековый замок с башнями, с подъёмными мостами, с переходами, подземными ходами, подвалами, где можно заблудиться. Это своего рода роман-лабиринт. Спираль всё-таки куда-то уводит, а круги так по кругу и ведут. Пытаясь понять, с чем имею дело, я сам себе придумал, что это такое. Вот есть такое понятие, как ризома из философских и биологических определений, тут есть люди, которые лучше меня знают, что это такое. Мне кажется, это роман-ризома. Это как грибница — вещь, часть которой равна всему целому. То есть часть — это и есть целое. Это вещь, в которую нет входа и из которой нет выхода, но при этом вход и выход везде. Грибница может исчезнуть, но не до конца. Всё равно всё сохраняется и восстанавливается. Это ризома, которая живёт какой-то своей жизнью.

Калашникову, «по правде говоря, было трудно войти в эту ткань». Но когда он наконец вошёл и вчитался, ему стало легче. Он понял, что не надо искать каких-то логических ответов, ибо в романе «особой логики нет». Особенно ему врезалась в память «замечательная история про Зайца» и история, «которую рассказывает женщина, как всегда, без начала и без конца — она очень любопытная и отчасти является ключом к роману»:

— Девочкой одна из героинь романа ехала на велосипеде, упала и повисла. Сложно описывать, что это такое и где она упала. В общем, она, я это просто расскажу, упала на мосту, свесилась над бездной и стала туда постепенно сползать. Там ржавые прутья торчали, героиня могла погибнуть… Рассказав историю, женщина сказала: «Вот так я теперь и живу всю жизнь». И так мы все, собственно говоря, живём, находясь как бы над бездной и всё время удерживаясь от падения. Многие персонажи так и живут (там и Лекарь есть, и Хранитель, и Защитник, иногда не очень ясна их роль). И главный герой Пётр стремится буквально чуть ли не с пелёнок выйти из круга, сорваться с места. Он шьёт себе мешок, по плану всё делает. Готовится уйти и уходит. Начинается его странствие и столкновение. Он уходит сначала в лес. Он столкнулся с первостихиями: почвой, водой, воздухом, животными. Он видит, как старый Лось вдруг становится Лосёнком. То есть он проходит круговорот природы прежде, чем прийти к людям, вернуться в город, который он тоже воспринимает как какое-то живое существо. Сталкивается с людьми и какой-то опыт обретает…

По словам Калашникова, есть такой жестокий эксперимент, когда текст читают с любой страницы. Выступающий провёл его над «Кругами человечьими»: «ткань романа выдерживает такое чтение». Ещё Калашникова «поразило то, что Женя как бы изобрела язык для себя». По его словам, любой прозаик и поэт изобретает язык: современный он, нарочито архаичный, язык сказок или «зауми», а «Женя ввела язык, который действительно трудно назвать современным языком, он какой-то свой, пригодный для изготовления» только этого романа. Калашникову «очень ценно, что автор для своего замысла нашла инструмент, изобретя язык»:

— Если Женя будет продолжать, то изобретение своей интонации и стиля усилится, станет глубже и отчётливее. Если же говорить о каких-то претензиях к роману, то роман не такой неуязвимый. Но тут надо доказывать, нет времени, да Калашников и не ставил перед собой такую цель.

Однако выступающий отметил, что «некоторая аморфность» романа его насторожила: «роман расползается», а ему «хотелось более чёткой структурированности»:

— Вот ухватился, а всё опять просочилось между пальцев и не обрело структурного хребта и основы. Не будем относиться строго к первому опыту романа. Подождём, когда профессиональные критики его разберут: похвалят или обругают.

 

 

***

 

 

По словам автора книги, ей хочется рассказать о своих героях: «безусловно, они по большей части — это архетипы», хотя «существуют как живые, едят, пьют, разговаривают». У каждого из героев «одна конкретная роль», такими они и были задуманы. Но каждый и каждая роль «в процессе романа меняются».  Разве что кроме роли Петра, у которого есть «единственное осознанное дело за его жизнь — то, которое написано в аннотации», а именно его «решение покинуть родительский дом». Всё, что с Петром происходит дальше, по большей части происходит без его участия. Киселева, когда писала роман, «много думала об этом герое: почему он такой? что же он ещё должен делать? Кажется, Пётр такой решительный, раз сделал шаг покинуть дом. Значит, «дальше должен делать ещё шаг, ещё шаг, еще шаг».

Что касается языка, то автор думала: наверное, он действительно получился каким-то несовременным, ибо это «притчевый язык, притчевая книга». Пусть все вокруг и «говорят, что мы живём в очень деятельное время, поэтому должны двигаться и желательно вперёд». Пётр «встал и пошёл, и всю книгу идёт, не останавливаясь»:

— Есть предложение просто задуматься: а надо ли было идти? куда мы идём? Не происходит ли самое лучшее тогда, когда мы не шагаем непрерывно, а немножко притормаживаем и [становимся] способны вообще что-то разглядеть? Время всё равно героя обгоняет. Он идёт, идёт, а время всё быстрее и быстрее. Такой ли уж он несовременный? Не думаю.

По словам Киселёвой, в её романе «сильное преобладание мужских персонажей»:

— Они все разные. Каждый в своём ритме, у каждого своя идея. Каждый вращается в своём круге с собственной скоростью. Но с не меньшей любовью, если не с большей, я писала именно женскую линию. Женщин здесь хватает. Они иногда немножко припрятаны, но их хватает. Это и мать главного героя, и его супруга. И, безусловно, трактирщица. Случайные встречные женщины. Все случайные персонажи здесь женского рода. Змея опять же — тоже прекрасная леди. Если мужские персонажи все разные, то женщины все объединены. У них, возможно, на уровне ощущений есть общая черта: они объединены в радующуюся, горюющую, беззаботную или, наоборот, очень уставшую, но в некую единую прочную твёрдую суть. Именно женскую суть.

Писательница прочитала «отрывок из Трактирщицы, который сейчас прямее всего отражает то», что она «сейчас сказала»: 

«Эта жизнь — моя жизнь. Как это моя посуда, мои столы, мои стулья. И как бы они не были покалечены, они мои. И мои дети — они тоже мои. Я их родила, и взрастила. Я говорила с ними днём и ночью. Я рассказывала им всё, что мне удавалось выведать об этом мире и мирах прочих. Всё, что выбалтывали мне, я передавала детям своим, уповая на то, что крохи эти уберегут их от повторения ошибок других. Из пустоты, из ниоткуда выбрела я через болота к этому городишке с чемоданами в руках и близнецами за спиной своей. Имело значение лишь то, что не знал меня здесь никто, и я не знала здесь никого, и никого, кто хоть раз упоминал бы город у болот. До сих пор чудится — слышу мошкару в своих волосах. На детей не смотрела. Боялась, увижу, что пожрала их проклятая, шагу более не сделаю. Так и вошла в город, не оглядываясь, да сюда, на это самое место и пришла, в трактир этот самый, чтобы воды, хлеба и молока малым поиметь. Вот только ни воды, ни хлеба, ни молока не водилось здесь до меня, а только мёртвые ягоды, настоянные на грязном спирте. Зато здесь был он. Я сразу поняла, будет война. Он смотрел на меня, и глаза его горели, как две масляные лампады. Я вся мигом испачкалась в том масле, и огонь обжёг меня. Но за спиной моей сопели дети. И я вступила в войну. И война кружила нас много лет. Он ломал ноги, крепя над входом вывеску, которую я разрисовала красками, плескавшимися и переливавшимися на моём лице. Разрастался миндальный остров, питаемый моими уродливыми яичницами и молоком, предназначавшимся для моих детей. Тянулась к небу магнолия, что он не раз выкапывал, и сажал вновь — когда вдруг приходили люди, садились за столики на улице и со светлыми лицами ели то, что я готовила. А вся эта мебель, повидавшая сражения куда более ожесточённые, нежели городские стены, сражения, скреплённые истинной ненавистью, питаемой спиртами и усугубляемой их нехваткой, ненавистью, объединяющей мужчин в клубок, разделяемый лишь ножами. А потом пришла я, и теперь я не вижу вокруг ни стола, ни стула, что не сливался хоть единожды с моим телом. Но я продолжала сражаться. Я дала указания времени, и ждала, и время не подвело меня. Однажды, на исходе очередной битвы, мир пришёл в мою голову, разлился по телу, обнял и поцеловал душу. Это ощущение ранее не раз рассказывали мне те, кого я именовала скитальцами. И вот слова их отозвались во мне. Я улыбнулась им всем, и нырнула ещё глубже, туда, где я совсем мала, и платье моё коротко, розово и велико мне. Все струны, стягивавшие меня, душившие меня, наконец расслабились. И я совершила свой первый глубокий вдох. Тогда я в последний раз воспользовалась ножом. И моя война завершилась. А затем я собрала из обломков мебель и жизнь. Я приручила закатное солнце, и впредь в моей кладовой всегда хранилось вдоволь молока. Пусть оно было уже без надобности моим детям. Я нашла ему применение».

 

 

Во время читки этого фрагмента Кот Бегемот вышел на середину условной сцены и остановился, словно внимательно слушая и одобряя.

 

 

***

 

Автор «Кругов человечьих» вспомнила, что «на недавнем вечере Анатолия Андреевича Кима говорила про время и пространство в его книгах». В её романе есть «небольшая, не на первой линии, но всё-таки игра именно со временем и пространством». Писательница «очень любит эти две субстанции, такие ненадёжные». На её взгляд, это одни из самых ненадёжных субстанций. Поэтому она предлагает всем, «кто будет читать эту книгу или кто уже прочитал, подумать над тем, а как физически далеко ушёл Пётр и далеко ли он ушёл?»:

— Локации повторяются, они кружатся. Пётр проделал большой путь. Действительно ли он такой большой и стоило ли это того? Что касается времени, то как долго он шёл? Я сейчас говорю про то самое время, которое вращается в циферблатах, которое мотается календарями. Сколько у него это заняло времени? Кто кого обогнал?

Заключительными цитатами своего выступления «буквально двумя абзацами» Киселева прочла вовсе не два абзаца:

«Вскоре Пётр очутился на дороге, и та, казалось, тоже была не рада ему.
Дороги со времён его юности стали много шире и твёрже. Он уже не ощущал себя свободным здесь.

Когда-то дорога принимала своего идущего, обнимала, вела и хранила. Теперь же она пружинила под ногами, отталкивала, всеми силами выплёскивала своего путника, отдавшись воле новых существ, иных по составу, по строению и по сути своей. Их она привечала. Они были также тверды, как она, и говорили с ней на одном языке.

Не доходя перекрёстка, Пётр сошёл на обочину и встал поодаль, в тени, чтобы незамеченным и нераненным лицезреть встречу стрелок циферблата. И на его глазах сошлись запряжённая невысокой лошадью повозка, гружённая копной сена и стариком, состоящим из костей и белой бороды, и зверь новый в их местах, гладкий и блестящий, с широким задом и рыбьей пастью, зверь, сотворённый таким, каков он есть, и не чающий перемен, рождённый слепым и глухим, чтобы умереть неисповеданным.

Заяц стремительно выскочил с поля, прыжком пересёк обочину человека, затем ещё двумя — саму дорогу, и Пётр залюбовался колыханием трав по ту сторону дороги, витиеватой красотой траектории друга. Но уже через несколько мгновений заяц очутился на перекрёстке, храбро выпятив грудь, мелкими скачками прошёл прямёхонько между лошадиным и рыбьим носами, после чего завершённо скрылся в вечности».

 

***

 

Нина Дунаева

 

Нина Дунаева «попробовала приземлиться и очень чётко и по возможности быстро расставить некие точки над i»:

— Сейчас у Жени загорелся глаз, потому что я задала ей вопрос: «Рассказывать ли по чесноку, что хорошо, а что плохо?» И Женя ответила: «Рассказывай по чесноку». А поговорить до начала вечера у нас не было возможности. Женя со мной незримо поспорила, потому что я считаю, что её роман — это как раз притча. И совершенно неважно, что притча должна быть коротким иносказательным высказыванием. В данном случае мы имеем дело с авторской притчей, а не той, которая передаётся, так сказать, в народе. Плюс каждая глава может являться отдельной притчей, и тут запросто работает отсылка к притчам от царя Соломона.

По мнению Дунаевой, тут «мы наблюдаем не какой-то изобретённый язык, а искусственно состаренный». В романе отсутствуют временные границы: «мы не понимаем, в каком времени происходит действие: по определённым отсылкам можно полагать, что это примерно конец XVIII века — начало XIX-го». Хотя «ближе к концу [романа], мы дважды натыкаемся на слово асфальт и один раз на слово автомобиль». По мнению Дунаевой, это приём, потому что «автор пытается нас искусственно перенести в современность, и мы уже не понимаем, Пётр это или уже его внук». Ровно провести линию невозможно, поскольку «круги бесконечные и одинаковые». Становится неважным, кто из них дед, а кто внук. Поэтому Дунаева ещё раз делает вывод: перед нами притча:

— Гена [Калашников] снял у меня с языка (я уж выкрикивала с места) по поводу плана, что хорошо бы от него уйти. Мне больше нравится слово «структура». В любом романе, как бы он ни был построен и как бы ни заплетался, должна существовать определённая, пусть авторская, но структура — это штука довольно жёсткая. От этого уйти нельзя.

И здесь, продолжает Дунаева, роман развалился на несколько частей. Выступающая обозначила только две части: «Лес» и «Город». Можно было бы выделить ещё третью часть «Возвращение», но Дунаева её «не берёт в расчёт»:

 — Мы видим героя на протяжении всей его жизни от маленького возраста до глубокой старости. Герой у нас уходит в лес. Где тут мифологизация? Герой по ощущениям и по описаниям — маленький ребёнок, он даже нисколько не подросток. Но он уходит в лес и живёт в лесу. Здесь даже Киплинг отдыхает, потому что герой романа Жени уходит не в тёплые и сытые джунгли, а в среднерусский лес, и начинает взаимодействовать с животными, которые с ним разговаривают. Эта часть «Лес» для меня написана фантастически прекрасно. Вот просто фантастически прекрасно. Потому что у каждого героя и у каждого зверя есть характер, есть типаж, есть собственная речь и мысль. Вот тут фрагмент про Зайца прочитали, где есть потрясающе точная формулировка: для зайца существует вперёд, но не существует прямо. Это просто красиво. Читая эту часть, я очень долго думала, к чему же автор всё ведёт? У меня была мысль о первой части, что это социум, что это очень условный лес. И просто под каждого зверя есть человеческий типаж, который считывается.  В этой же части была очень интересная идея, которую автор несколько забросила. Я не то чтобы хочу сказать, что эта идея никогда до автора не существовала, но Женя идею очень хорошо сформулировала и вписала в текст. Это про то, что время существует всё время и что все сезоны вокруг нас, и что это не они вращаются — это мы вращаемся, как та самая юла, вокруг времени. Я всё ждала, как Женя эту мысль обыграет, но почему-то автор бросила в этот момент всё и увела у нас героя в другое пространство, в город. Герой перерос лес и решил, что надо идти дальше. И он пошёл дальше. В городе началась совершенно другая жизнь с другими героями. В поэзии хорошо работает такое: автор стоит, слушает и удивляется: я правда такое написал, ведь не было такого. Сейчас Женя будет удивляться ещё больше, потому что на куске «Город» очень чётко читаются библейские мотивы. И они там происходят даже дважды…

Дунаева привела пример «трёх призраков или трёх друзей», севших за стол и начавших обсуждать о том, кто «ненавязчиво, просто делая своё дело, вселил в них веру в свою идею и что они готовы встать и готовы пойти вслед за ним». По мнению выступающей, это тоже притча и тут «можно искать евангельско-апостольские ассоциации»:

— Почему бы Защитнику не оказаться обращённым Савлом? Почему бы не вспомнить, что Луку называют лекарем? Какие-то мотивы в этом есть. А уж когда во сне Пётр выходит на прямую дорогу, останавливается у дома, перед которым сидит старик и наблюдает за столом, на котором расставлены фигуры и лежит та самая Юла — здесь (когда в тебе тема евангельская уже звучит), очень сложно не сказать, что это, собственно, триединство. Вот Бог-отец, вот Бог-сын, и вот Святой Дух в виде Юлы. Конечно, фигурки на столе — это мои фантазии на тему. Но когда ты книгу читаешь, они тоже имеют право быть. Во второй части они во мне рождали такие ассоциации, которые жили отдельно от первой части. Дальше пошло «Возвращение»…

Дунаева «очень не любит», когда писатель рассказывает о том, «что он хотел сказать и как это в нём возникло». Часто бывает диссонанс такой: ты как читатель, сложив в текст свои смыслы, прочитал совершенно не то, что автор хотел написать. Но тут получилось, что замысел писателя и восприятие читателя совпало:

— Женя говорит, что ей хотелось сказать о том, что всё повторяется. На мой взгляд, у этой притчи получился финал, что всё было ради того, чтобы рассказать, что каждый призван вернуться, что каждый призван замкнуть этот круг и что каждый возвращается в родительский дом. Это очень много раз это повторяется в последней части: дед ходил, отец ходил и теперь пытается повторить всё это сыну, что его судьба вернуться в отеческий дом. Мораль для меня прозвучала именно так. И тут мне стало немножечко грустно и жалко тех больших идей и огромных замахов, которые были в предыдущих частях, потому что свернулись они в какую-то довольно простую мысль.

 

Нина Дунаева

 

По словам Дунаевой, «это трудный для чтения текст, трудно спотыкаться об этот язык: Женя действительно пишет очень плотным текстом», в котором «много оборотов». Поэтому «периодически стоит тебе хоть на минуту потерять концентрацию, ты вдруг понимаешь, что у тебя глаза по тексту бегают, а ты его не понимаешь, ты возвращаешься на абзац назад, пытаешься поймать нить: тот или иной оборот про какой из существительных?» По словам выступающей, современный читатель в малом составе «будет делать эту работу, потому что прочитать этот текст — это работа». Вывод: «огромная смелость выпустить подобную вещь дебютным романом». Когда какой-то маститый и зарекомендовавший себя автор выпускает философскую книжку, у него уже существует свой «нажитый круг читателя, который будет читать, что бы писатель ни написал». Читатель «уже бежит» за маститым автором читать его труд. Все помнят «дурной пример»: «когда Михаил Веллер [*признан в Росии иноагентом] писал весёлые рассказы, мы радостно их читали, а потом, когда мы покупали его первые философские книги, то с большим удивлением в них смотрели, но всё ещё пытались смотреть». Дунаева, хотя не верит в чудеса про победу, пожелала первому роману Киселёвой «премии “Ясная Поляна”, которая любит философские притчевые книги — там это может быть достойно оценено». Выступающая не верит, что у романа будет большой круг читателей, но участие в премии может создать автору имя и «определённое понимание в литературных кругах». Сколько бы писатели ни говорили, что им всё равно, как к ним относятся, раскрученное имя — это очень важно.

 

***

 

Игорь Кузнецов.

 

Прозаик, литературный критик, эссеист, журналист и редактор Игорь Кузнецов начал с того, что хоть Дунаева сказала «отчасти совсем не то, что хочет сказать он», но она его мысль «в некотором смысле угадала». Книгу он «читал вчера поздно вечером» и понял, что она «ему нравится». Ещё он понял «такой удивительный феномен романа», для автора «совершенно не обидный»: когда Кузнецов читал книгу, она не мешала ему «думать параллельно ещё о чём-то». Вхождение в роман было трудным (он «улетал в какие-то свои мысли»), но, прочитав треть, потом «уже жил в этом романе» и роман жил в нем. Кузнецов при этом ничего из мыслей в тексте не терял, потому что он «всё-таки профессиональный читатель». Такое с ним редко случается, «разве что, когда он читает “Даму с собачкой” Чехова семьдесят восьмой раз». Кузнецов говорит это не для сравнения, а «чтобы было понятно, о чём речь».

Выступающий повторил уже не раз звучавшую здесь мысль, что для чтения текст трудный, но, с другой стороны, ему чтение «кажется лёгким в том смысле, что оно сложное и лёгкое одновременно». Кузнецов при чтении смог обдумать «много-много хороших мыслей, даже хотел что-нибудь записать, но не записывал».

По словам вступающего, ему видны истоки и предшественники книги. Он не знает, читала ли Киселева его любимого румынско-французского и американского мифолога и писателя Мирчу Элиаде, у которого «есть та самая архетипическая тема вечного возвращения». Уход и возвращение — это «и есть тот самый круг, по которому мы все так или иначе ходим». Презентуемый сейчас роман — «один из вариантов этого вечного возвращения, потому что на самом деле уход уже предполагает возвращение, а возвращение предполагает уход».

Тут все обратили внимание на Кота Бегемота, курсирующего в зале, а Кузнецов пошутил, намекал на булгаковский дух: «Какой-то воздух тут шевельнулся».

«Возвращаясь к кругам», выступающий обратился к словам Анатолия Кима, который упоминал ученика, присутствующего в этом зале. «Ученик его семинара — это я», признался Кузнецов.  По его словам, «произошёл буквальный круг». Он познакомился с автором «Кругов человечьих» в Калининграде, когда они «со Светой Василенко на Волошинском фестивале вели мастер-класс» (ему «больше нравится слово «семинар, а не мастер-класс»). После того, как Кузнецов сам познакомился с Киселевой, он познакомил её с Кимом: «такой очередной круг». Активно размахивая руками, для закрепления этой мысли Кузнецов продолжил, обращаясь к автору романа:

— Это ещё один круг, связанный с твоим романом, со мной, с тобой, с Калининградом, Бог знает с чем еще, с Булгаковским домом, с Андрюшей [Коровиным], который почему-то куда-то ушёл. У меня есть такая привычка, что, прочитав книги или когда я про кого-нибудь вспоминаю, то или звоню человеку, или хотя бы пишу. Когда я вчера дочитал Женину книгу, было где-то полпервого ночи. Женя человек, конечно, ранний, она на работу рано идёт. Я в полпервого ничего писать не стал, а написал рано утром. Не так уж рано, в начале девятого. Написал две фразы: «Прочитал твою книгу. Книга хорошая». Я благодарен тебе за эту книгу и за те мысли, которые у меня возникали и которые я все забыл, но которые никогда никуда не исчезают. Хочу, чтобы у книги была чудесная жизнь. Не важно, будет она читаема многими-многими-многими и получит ли что-нибудь из премий.  Важнее услышать мнение от самых близких.  Я помню историю, когда я прочитал книгу Васи Голованова «Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий»», то позвонил ему и говорю: «Вась, как здорово, как чудесно. Я прочитал твою книгу, чудесно, замечательно». И вдруг с той стороны какое-то абсолютное ледяное молчание. Я даже подумал, что связь прервалась. Я говорю: «Вась». Он отвечает: «Спасибо тебе, я просто так отвык, что люди, прочитав твою книгу, тебе звонят и что-то говорят».

 

***

Анатолию Киму хотелось бы услышать коллег Евгении Киселевой: дескать, «выступали только писатели, а где коллеги?»

— Коллеги, ваш звездный час!  — пошутила автор презентуемой книги.

Коллеги не откликнулись. Как говорилось классиком, народ безмолвствовал.

— Стесняются, — продолжила шутить Киселева.

…Завершая вечер, Коровин выразил надежду, что второй роман Киселёвой «тоже будет презентоваться в Булгаковском доме, независимо от Нобелевских премий и прочих бонусов», которые она получит за первый.

Перешли к автограф-сессии.