Литературная критика

 

Сергей Криницын

 

 

В библиотеке Ивана Крылова в Сокольниках в рамках арт-проекта «Бегемот внутри» прошла презентация книги стихов поэта, музыканта и художника Сергея Криницына «Колыбельная нерождённому брату». Виновник торжества взял гитару, чтобы её настроить и поимпровизировать мелодии, попутно поясняя:

— Сейчас сюда ехал на такси, интернета нет — [в эти день в Москве в центре отключали интернет якобы с целью «безопасности"]^{* от редакции}  — Навигатор не работает, и водитель спрашивает: «Как доехать?»

— Смешно! То ли еще будет! — откликается из зала Надя Делаланд.

— Придётся все забытые навыки вспоминать, — улыбается Криницын, и указывает на входящую в зал девушку: — А вот и моя сестра пришла, про неё тоже в стихах будет. А дочка не придет — работает…

До того, как приступить к чтению стихов, рассказал о виртуозности некоторых гитаристов (которые «одновременно композиторы»).

— Сегодня мне гитара нужна, в основном, для того, чтобы сделать перебивку между двумя частями, — продолжал делать своеобразное предисловие виновник торжества, речью пытаясь подавить своё волнение (в котором он сразу откровенно признался).

 

 Николай Милешкин

 

Пока хозяин арт-проекта Николай Милешкин настраивал микрофон, Криницын взял в руки музыкальный инструмент — самозвучащий колокольчик Коши, предназначенный для медитации, йоги и звукотерапии, и поющую чашу со стиком. Зал погрузился в музыку ветра — своего рода шаманский ритуал. Затем «ветер» сменился звучанием калимбы [ударный щипковый музыкальный инструмент класса ламеллафонов].

Николай Милешкин пошутил: дескать, такое большое количество людей пришло на литературный вечер «не для стихов, а чтобы послушать шаманскую музыку».

 

***

 По словам поэтессы Марии Поповой, её «долгое время не покидала мысль сделать интересные маленькие книжечки, где гармонично сочеталось бы пространство стихов и иллюстраций с местом, где можно было бы что-то [своё] написать или нарисовать, а также со справочными сведениями из теории стихосложения в конце: чтоб мы не забывали, что такое ямб, хорей или верлибр». Серия, в которой вышла книжка Криницына, «неслучайно» называется «Блокнот поэта»: все эти составляющие в книжке присутствуют (в первой книжке этой серии вышли стихи Андрея Галамаги).

 

Мария Попова

 

Попова рассказала, что в Московском союзе литераторов, членом которого она является, сейчас формируется сборник «Семейный альбом». Криницын прислал для этого сборника свою подборку стихов, которую решили издать отдельной книжкой. Когда Попова отдыхала в Коктебеле, то в «необычном доме легендарного Николая Орестовича Жемчугова» по прозвищу Барон («которому в конце жизни ничего не было нужно, кроме свободы» и который сам «предпочитал жить на берегу»), она познакомилась с юной художницей Верой Лагодич. Попова и Лагодич договорились, что художница [одним рисунком] проиллюстрирует книжку Криницына, а та «взяла и проиллюстрировала [рисунками] каждое его стихотворение».

— Таким образом мы «ошибку» художника превратили в книгу, — улыбается Попова: — Увидев эти иллюстрации, я поняла, что невозможно их как-то выбросить, превратить в брак, сказать, что какие-то лишние. Картинки милые, неординарные, трогательные. Как-то меня спросили, что это за техника. Это digital [создание изображений с помощью компьютерных технологий и графического планшета]. Давайте радоваться и наслаждаться тем, что мы сегодня здесь собрались ради презентации этой книги.

Виновник торжества «заякорил» выступление Поповой игрой калимбы. Милая сымпровизированная Криницыным мелодия послужила одновременно и «прелюдией» к «фуге» (к чтению поэтом его стихов из презентуемой книжки). По словам поэта, большую часть этих стихов он нигде не публиковал, потому что они кажутся ему «слишком домашними и простыми по ритму и по рифмам: что-то случилось, что-то записал».

Поскольку Попова выступила редактором книжки, она не удержалась от комментария:

— Стихи получились. Меня удивила их гармоничность. Они не режут глаз какими-то авангардными эффектами. Сразу ты их, может, и не запомнишь, но… Мой любимый поэт Арсений Тарковский, я всегда его читаю. У меня самой в стихах есть проблески, вызванные воздействием Тарковского. Наблюдаю также отражение Тарковского в других поэтах — вот Надя Делаланд здесь находится.  Вот какие-то такие же вайбы я вижу у Сергея Криницына. Это совсем не то, что, как у Маяковского, шокирует и эпатирует (и ты не знаешь, как реагировать: впечатляться или ругаться) — это, напротив, такая тихая вдумчивая лирика. Кстати, Сергей недавно стал победителем поэтического марафона РСПЛ [Российского союза профессиональных литераторов] в номинации «Лирика». Это был длинный марафон. В течение месяца люди каждый день выкладывали во ВКонтакте по стихотворению. Сергей выдержал весь марафон и в итоге победил… Книжка сложилась.

 

***

Поэт, наконец, приступил к чтению стихов книжки, начал с этого: «Печальный ПАПА-ПА-ПАсёлку / Идёт дорогою кривой, / Ругает сына втихомолку / И машет пьяной головой…»

 

 

Почему-то не первым, а вторым прозвучало стихотворение, давшее название всей книжице «Колыбельная нерождённому брату», процитирую его полностью:

 

Далее прозвучали (привожу таким образом: если короткие полностью, если длинные, первые строфы»):

• «В знаменателе — смерть. А в числителе — ты, дорогая. / Дорогое твоё навсегда исчезает, увы. / День бесследно уходит, и я по тропинке шагаю / В ста верстах от горячей Москвы»;
• «Вчерашний берег заколдован. / Затянут илом. / Земля поёт под каждым домом / О ком-то милом...»;
• «Когда пора рожать или родиться / (унылая осенняя пора), / с небес течёт усталая водица — / и появляюсь я или сестра…»;
• «Перед поездом выйду на берег... / Просыпается высохший пруд. / Как нам жить — без любви, без истерик? / Мы умрём, наши дети умрут...»;
• «Пыльная полоса придорожной травы примятой / Оставляет по краю сознания белый след. / Датый попутчик, интересуясь датой / Нашего путешествия, не получив ответ…»
• «бабушка поливает цветы / я смотрю на неё / она смотрит на цветы / цветы смотрят на небо»;
• «Всё, что я помню, было почти вчера: / В небе взошла луна, родилась сестра. / Кончился дождь (во сне продолжался дождь)./ Ты замолчала. Я знал, что родится дочь…»;
• «Лариса-мама… В самом деле? / Тебе всего лишь три недели, / И нет ещё ни рук, ни ног, / Ещё не дочка, не сынок…»

— Дальше интересно, что вы напишете, там очень много чистых белых листов [для заметок читателей], — улыбается Криницын, обращаясь к залу.

С 26 до 91 страницы действительно девственно чисты (и пусты) — это как раз для записей и рисунков тех, кто станет обладателем книги (после чистых листов на 4-х страницах следует краткий справочник, характеризующий разные стихотворные размеры).

 

***

 

 

Криницын взял гитару, прикоснулся к струнам и стал импровизировать. Затем приступил к чтению стихотворений из другой подборки (в том числе из другой книги), пояснив, что по смыслу они будут подходить к тем, что уже были озвучены. По его словам, в следующей подборке «стихи очень сильно разбросаны по датам — есть написанные тридцать лет назад, а есть написанные неделю назад», но все они «попали в облако смыслов семейного альбома». Поэт порефлексировал о «состоянии, когда приезжаешь домой, достаёшь семейный альбом с фотографиями, рассматриваешь его, кого-то узнаёшь, а кого-то — нет: вроде родственник, раз на папу похожи». По словам Криницына, «о ком-то можно маму спросить, и она расскажет, но о ком-то она не знает, хотя фотография [в альбоме] присутствует — из этих ощущений что-то потом превращается в стихи». Первое из второй прочитанной подборки приведу полностью:

 

Остальные (кроме одного) — по первым строфам:

 

• «Господи, что с глазами? Я не вижу Тебя в упор. / По блестящей реке Лимпопо уплывают детские страхи. / Я когда-то рассыпал соль и живу с тех пор / с репутацией маленького неряхи…»
• «В возрасте, свободном от мышленья, / Было это мукой и виной - / Ощущать земное притяженье / С невозможной грустью неземной…»
• «Посреди хоров, / сотканных из арий, / убежав из дома, / который строю, / я пришлю тебе / музыку полушарий. / потому что ты стала / моей сестрою…»
• «В московских переулках тает снег. / Сосульки стерегут неосторожных. / Ты проходи, знакомый человек, / С тетрадкою, в бахилах невозможных…»
• «За обедом дурного пошиба позыв к стихам / Заставляет забыть о морде соседа с набитым ртом. / Ты встаёшь, опрокинув тарелку, услышав «хам!», / Бормоча “запишу сейчас, а доем потом”…».
• «Убивший отца вернётся домой не скоро, / С повадками нищего и лексиконом вора, / Ну, а пока остывают слепые лица / Случившихся рядом, стоп-кармы мгновенье длится…»
• «...она была больна / За много лет до нашей с вами смерти. / Её судьба на скатерти лежала / Расплывшимся пятном, а под рукою / Дымились небольшие города…» (единственный верлибр в подборке)
• «Однажды... Нет! Не так! Верней всего — / Один лишь раз за эту жизнь земную / На улице я папу своего / Увидев, осознал, что я ревную / Его к другой, сложившейся, семье, / Где он любим, ценим и уважаем. / Где он живёт. А по ночам — во сне — / Мы выпиваем с ним за гаражами» (полностью).
• «Метель была тепла, как никогда. / Чужой души тугие провода, / смеясь, переливали сообщенье /о чём-то нежном, слипшемся на дне / Здесь дело не в вине и не в родне, / себя не допустившей до крещенья…»
• «Где разъём, который подойдёт? / Комкаю в руке чужую флешку. / Память, как знакомый идиот, / Всё хранит, но как-то вперемешку…»
• «Ты идёшь несмотря на то, что давно устал. / Ты идёшь с тех пор, как однажды на ноги встал. / Ты идёшь сквозь тьму и жёлтый свет фонарей. / Ты идёшь, но время — / время идёт быстрей» (полностью, поскольку короткое)

 

(Вроде действительно проще некуда, но вот эти строки ёкнули в авторе этого репортажа: «я дышу, как Моцарт, / двумя руками / вырастая над / оркестровой ямой…» Может, потому что Моцарт наряду с Бахом — мои любимые композиторы, и я клюнул на имя).

 

 

Криницын взял в руки колокольчик Коши и поющую чашу, и стик закружил вокруг её ободка, вызывая мелодию. Поэт сопроводил звучание металлического сплава собственным горловым пением без слов (чуть позже поэт назовёт такое пение «изменением собственного состояния с помощью своего же голоса»). По словам выступающего, «эта музыка была близка к алтайскому пению, и эти инструменты в подарок тоже привезли из Алтая» (поэт и музыкант в этот момент взял в руки окарину [духовой музыкальный инструмент, род свистковой сосудообразной флейты] и стал насвистывать музыкальную импровизацию). Криницын, как маг, варьировал инструменты: опять зазвучала калимба — то ли взлеталось, то ли проваливалось и тянуло в состояние нирваны.

Потом была проза или… «стихи, записанные как бы прозой, и тоже относящиеся к семейному альбому. Поэт начал со «Сна» (опубликованного в более ранней книге «Пластилиновый ангел»): «Я в Крыму, плаваю в море, заплываю в зелёный грот, там отдыхает семейство. Я подплаваю, знакомлюсь с девочкой, мы играем, плещемся, потом я обнимаю её целую. Она смеётся и спрашивает: “Вы случайно не психотерапевт?”»

Ранее выступающий занимался на курсах Нади Делаланд (которая, напомним, в этот момент сидела в зале, причём в соседнем с автором этого репортажа кресле). Кто-то из преподавателей курса (кто конкретно, Криницын не помнит) «дал задание написать рассказ на одну букву» (выступающий имел в виду, что каждое слово текста должно начинаться на одну и ту же букву). Криницын написал тогда сразу несколько рассказов на букву «з». Поскольку на дворе стояла зима, он назвал их «Зимними зарисовками». Один из этих текстов выступающий зачитал, по его словам, «для разнообразия»: «Зоркая Золушка зашла за зеленью — зря: закрыто. Заматерилась, заплевала заколоченную зеленную. Зажгла зажигалкой заплатанную занавеску — задымилось, загорелось. Заполыхало, затихло. Закончилось. Записала золой: “Здесь зимовала злюка”. Зачем?.. закопала записанное, закусила запястье. Зимой, знаешь, звереешь».

— Ты поешь, Сергей? — прозвучал вопрос, когда выступающий вновь обратился к гитаре.

— Я пою только так, как вы сейчас слышали, то есть горлом без слов.

— А под гитару?

— Нет. Стихи, которые я сейчас читал, мне больше нравятся именно как прочитанные. За музыкой эти слова потеряются. Песни — они совсем другие. У меня даже есть несколько стихов, которые называются «песенками», но я их не пою, а читаю. А в школьном ансамбле я когда-то играл и пел песни «Машины времени»…

 

***

И опять была гитара. Много гитары. Вернее, игры на ней. Импровизации тоже были близки к музыке ветра, к шаманским мелодиям. Впрочем, не только, ибо Криницын отпустил реплику:

— Вот тут просится что-то спеть. И если бы я пел, то это было бы по-испански…

— А что за композиции ты играл? — вопрос из зала.

Криницын ответил, что это были «кусочки чего-то», что он вспомнил «из времён музыкального училища», в котором он учился больше 30 лет назад.

— Это не твоего сочинения? — подталкивали из зала к признанию.

— Что-то есть и моего, — пришлось признаться музыканту: — Есть и импровизация на тему кусочков каких-то пьес, некоторые из которых наверняка были узнаваемы, когда сейчас звучали…

Криницын снова взял в руки гитару, чтобы «было понятно, что откуда берётся» применительно к теме «семейному альбому». Он помнит, как «мама купила виниловую пластинку “Лютневая музыка”» (речь идёт о советской пластинке «Лютневая музыка XVI —XVII веков» — культовый альбом, выпущенный в 1970 году фирмой «Мелодия», каталожный номер 33СМ 02059-60; запись была выполнена ленинградским гитаристом, лютнистом и композитором Владимиром Вавиловым; пластинка стала известна не только как музыкальное произведение, но и как пример музыкальной мистификации).

— Как я недавно узнал, эту музыку написал один советский человек, который по-другому (как собственное сочинение) не мог её выпустить, — пояснил Криницын и сыграл свою импровизацию на тему мистифицированной лютневой музыки: — Вот я, как говорится, снял с пластинки. Это стилизация. Нечто, похожее на это, играют шотландские волынщики. У меня наслушанность, поэтому импровизации не сильно авторские, просто путешествие по определённой музыке. Что здесь и сейчас вспомнилось, то сюда и попало: классическое мажорное и минорное. Что касается гитары, я больше аккомпанировал кому-то или чему-то, а не развивал как авторское выступление. Я не концертировал…

 

 

Взяв в руки поющую чашу и начав наигрывать мелодию, музыкант пояснил, что с этим инструментом он «много где показывался, но не в музыкальных и не в литературных кругах, а в целительских и психологических, где есть разные техники работы с внутренними состояниями с помощью звука». Криницын назвал это музыкотерапией:

— Одна деятельность на другую влияет. Если я на психологическом фестивале буду проводить свой мастер-класс, то буду читать там стихи разных авторов. Обычно я в таких случаях читаю не свои, а те, которые «стреляют». Привожу людям примеры стихов, где поэт не просто пожаловался на что-то или что-то описал, а сначала показал, потом приподнял, прошёл сквозь это. Таким образом, прочитав даже трагическое стихотворение, ты чувствуешь, что у тебя становится больше сил. Эти стихи и их интерпретация помогают жить.

Три дня назад Криницын, по его словам, «приехал из Питера», где проводил мастер-класс с поющей чашей. Выступающий снова запел горловым пением, не переставая орудовать стиком по ободку металлического сплава. Попутно пояснил, что это пение у него всегда разное. Одно дело — петь колыбельную ребёнку, «который реально находится перед тобой». Другое дело — петь «привидевшемуся нерождённому брату». Если Криницын поёт брату, то «голос летит, не остаётся здесь» (он устремил руку со стиком вверх). Закрыв глаза, снова запел.

Криницын вспомнил, что, когда у него «первая дочка была совсем маленькая, он решил ей спеть, чтобы она поскорей уснула»:

— Пою, пою. Всё тише и тише. Заканчиваю. И вдруг слышу: «Ещё!»

Криницын снова обратился к колокольчику Коши («стал любимым инструментом»), который ему подарили на день рождения («многие вещи пришли ко мне точным подарком»):

— Когда на нём играешь, не надо знать никакой нотной грамоты. Это инструмент-помощник, который помогает звучать тебе самому. В моём внутреннем описании это называется: музыки не меньше, чем стихи. И сама музыка — это тоже стихи. Есть со словами стихи, а есть без слов — это музыка…

 

***

Наступила часть, официально обозначенная в «Бегемоте» как «вопросы-ответы».

— Маша Попова сказала, что у неё твои семейный стихи ассоциируются с Тарковским, а у тебя самого с каким автором? — вопрос от хозяина клуба Николая Милешкина.

 

Мария Попова

 

Вопрос для поэта и музыканта оказался «очень неожиданным». Тарковского он любит, но любимых поэтов много. Именно стихи, посвященные нерожденному брату, у самого Криницына ни с каким другим поэтом не ассоциируются — «с ходу не приходит ответ». Поэт обещал подумать (своего рода домашнее задание).

Второй вопрос снова задал Милешкин, который, по его словам, впервые услышал короткую прозу Криницына (и она ему понравилась):

— У меня возникла ассоциация со стилем в японской поэзии … я, сожалению забываю, как он называется, кто-то наверняка подскажет, потому что стиль известный — [увы, никто не подсказал]: — У меня память дырявая… Это когда человек пишет хокку, потом идёт прозаический текст, потом опять хокку, они перемежаются[i]. У тебя без хокку, но сами прозаические фрагменты такого медитативного свойства, что как будто бы отсылают к этому жанру. У тебя, с твоей точки зрения, есть ли какие-то предшественники короткой медитативной прозы?

— Насчет короткой не знаю. Но вот проза Бориса Поплавского на меня точно подействовала глубоко — это я ощущаю. Треть книги «Пластилиновый ангел», из которой я читал стихи второй части, именно такая медитативная проза. И стихи тоже… Японская?  Акутагаву и Кобо Абэ я, конечно, читал, но их влияний на себя не чувствую, а Поплавского — да…

Третий вопрос опять от Милешкина:

— Такие вещи, как нерожденный брат и то, как бы это могло быть, и родственник на фото или не родственник, о чем никто не знает — всё это меня завораживает. Для тебя это так же? И может ли это стать источником текста?

Криницын ответил, что некоторые из его «текстов именно так и появились» (что было понятно априори без вопроса-ответа, ведь появились же и только что были прочитаны):

— Есть что-то, о чем я точно не знаю, спросить не у кого, но у меня возникают образы и ощущения. Или вот я листаю альбом, думаю, или мне что-то снится — я не знаю точно, о ком я пишу. Вот что это за женщина, у которой «под рукой имелись небольшие города»? Это кто-то из моего рода, кто воевал? Может, моя бабушка или прабабушка, которая могла быть лётчицей. Образы очень яркие, но о ком, утверждать не могу. Поэтому записываю это как стихотворение…

— Есть ли ощущение, что взаимодействие с реально существующими или, возможно, выдуманными родственниками и предками — это такой шаманский обряд собирания самого себя? — опять и снова вопрос Милешкина.

— Несмотря на своё неповерхностное увлечение шаманизмом и чтение множества книг на эту тему (я читал много интересных этнографических исследований советского периода), это не кажется мне шаманским действием. Наверняка какие-то ассоциации можно отыскать. То, что делает шаман, что делает психотерапевт, и что делает медитирующий поэт — наверное, это можно описать, как собирание частичек себя. Метафорически или буквально — тут кто как понимает. В этом зале есть моя сестра — два стихотворения посвящены ей. То, что я чувствую, превратилось в такие стихи. Последнее стихотворение в книжке посвящено дочке: «Растущий маленький комочек». Я ей его читал, когда ей было лет 18, то есть когда она научилась читать, писать и разговаривать на такие темы.

По словам Криницына, у него «долгое время была нерешительность», он «нигде эти стихи не читал и не публиковал». Только потому, что в секции поэзии СЛР стали собирать «Семейный альбом», он решился «их выложить». Видимо, продолжив размышлять над предыдущими вопросами, вернулся к теме «влияния поэтов»: кто больше на него влияет, он не знает. Повлиял ли кто-кто на написанное и только что прочитанное, не может сказать. Эти стихи казались ему «такими простыми», но ему они «дороги», поэтому у него «теряется критерий». В других случаях он может сказать: «это хорошее стихотворение, а это — точно нет». В данном конкретном случае он «не знает» и без «какой-то поддержки не решился бы это публиковать».

 

***

По мнению Нади Делаланд, когда выступающий играл и читал стихи, ей со стороны казалось, что он обращается к разным частям себя: особенно когда импровизирует и вспоминает произведение, которое учил раньше.

— А как это изнутри? — задается она вопросом.

Внутри, отвечает Криницын, у него есть два слоя: один «ближе к поверхности» и другой «глубже от поверхности». Поэт располагает раскрытые ладони на небольшом расстоянии от груди: он может «прямо показать руками, что когда вспоминает», то это «где-то тут у него» (ближе к поверхности). Следом приближает ладони к груди и прикладывает к ней со словами, что потом он «проваливается и уже не знает, что будет играть». По его словам, дальше важно продолжать и не останавливаться, «и тогда что-то получается». «Есть тут» (поэт направляет раскрытые ладони в общее пространство, но совсем рядом со своей грудью), и «там» (поэт пальцы рук упирает в грудь):

— Попытку начать писать музыку я предпринял, когда мне было около двадцати лет. Не получилось. Бывают люди-композиторы, и мы знаем даже некоторых из здесь присутствующих. В них другая штука встроена в мозгах и здесь, — поэт руками указывает на область сердца: — У меня иначе. Я могу импровизировать, но мне надо от чего-то оттолкнуться. Мне надо взять какую-нибудь песню «Зеленые рукава» или «Я спросил у ясеня», сделать шаг, а потом пойти куда-то еще…

После некоторой паузы Криницын снова вернулся к вопросу Милешкина, кто на него повлиял («я такой медленный»). Хоть его стихи «и совсем простые, но какая-то глубина туда попадает», поэтому они «похожи на песни Новеллы Матвеевой». У Матвеевой тоже простые тексты, но «вдруг можно пойти куда-то» (Криницын широко раскинул руки — кажется, первый раз за вечер). Он вспомнил, что в его детстве «в семье была пластинка». Для него было «нормальным явлением взять гитару и спеть песню с пластинки»:

— Не только Матвеева, но и Окуджава. Пожалуй, я бы с этим сравнил…

Надя Делаланд предупредила, что её вопрос будет провокационным (вернее, спросила, можно ли задать такой и получила разрешение):

— У тебя несколько раз прозвучало: простые стихи. Я их не воспринимаю как совсем уж простые. Можешь прочитать какое-то своё стихотворение, которое можешь противопоставить «простым» и про которое можешь сказать, что оно сложное?

Поэт как пример привёл это:

 

 

— Вопрос как художнику, который работает над абстрактной картиной. А есть ли противоречие между двумя желаниями: написать абстрактную картину или сделать что-то определенное и сюжетное? Или такого противоречия нет? — кто-то из зала.

— Для меня точно есть разница. Когда хочется что-то сюжетное (такое иногда бывало), например, написать портрет, животное или какую-то фигуру, то я делаю наброски, зарисовки на бумажке, не прикасаясь к холсту — Криницын активно жестикулировал, изображая в воздухе фигуры: — У меня как будто вот здесь все проворачивается, — выступающий указательными пальцами обеих рук несколько раз очертил большие круги вокруг висков: — И только потом я могу взяться за холст и что-то нанести туда карандашом. А в случае с абстракцией я сразу беру холст и начинаю импровизировать, как делал это сейчас на гитаре.

— А в стихосложении есть такое: что-то пишется на черновике, потом вычеркивается, добавляется, как в живописи? Или там всё рождается более спонтанно? В каком высказывании больше органики: в поэтическом или изобразительном?

По словам Криницына, «органики одинаково», но стихотворение чаще рождается сразу целиком, а потом «обязательно в 99% случаев происходят правки». Написал — чувствует, что «готово, но чуть-чуть не то», откладывает, чтобы посмотреть завтра или через неделю, чтобы уточнить. С картиной по-другому: вот она лежит перед художником, а он «вокруг ходит и живёт». Она месяц или два лежит, а он в течение дня подходит и что-то добавляет, добавляет, добавляет [Криницын активно жестикулирует, устраивая рукам круговерть]:

— Картина есть как картина, но внутри меня она сопровождается звуком: я мычу, пою, звучу. Попытка изобразить что-то на картине — это то, что невозможно сказать словами. А вот стихотворение обычно есть сразу как музыка. Больше я люблю, когда есть ритм и музыкальность.

Криницын повторился, что не любит, когда его стихи кладут на музыку. Однажды такое случилось: знакомая положила его строфы на музыку и спела. Это было «здорово», но поэту «стало неинтересно». Было похоже на то, что выброси из стихотворения строчку, вставь другую — никто не не заметит, в том числе сам автор:

— Голос красивый, поёт красиво. А что там внутри, ля-ля-ля или у-лю-лю, никакой разницы.

— Певцы, кстати, так и делают: меняют строчки, — вставил свою строчку в лыко (или лыко в строчку) ведущий вечера.

Поэту захотелось прочитать ещё одно стихотворение «Себе на 60» (так сказать, на собственный юбилей), которое, по его словам, «не совсем сюда относится». Криницые не знает, насколько оно «простое или не простое, но оно нерифмованное и не похожее» на другие его стихи: «Мудрым я уже был. С возрастом это проходит. Вот и со мною это случилось: в смысле прошло […] Я после мудрых мыслей думаю, есть ли кекс после шестидесяти? И если да, есть ли в нём изюм?»

Это и было завершающим аккордом… вернее, словом.